Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

Мы подходили к нашей гостинице – я издалека узнала здание.

– Ну вот… – я огляделась…

– Так быстро? – Вацлав смешно сморщил нос, огляделся.

Мы остановились, дошли до дверей и остановились.

Карие глаза смотрели несколько растерянно, кажется, он и правда не предполагал, что мы придем так быстро.

– Гм… – он перекачнулся с пяток на носки и обратно, – может, завтра увидимся? – и тут же уточнил: – Вечером, я утром работаю. Какие у вас с бабушкой планы?

Я задумалась… в отличие от него, я знала, что он мне является родным дядей, как бы нелепо это ни звучало.

Что-то… в нем было странное. Легкое, веселое, взрослое. И мне это нравилось. И можно же просто дружить, совсем не обязательно какие-то романтические отношения…

– Я не против. Думаю, к вечеру мы точно освободимся, и можно всем вместе поужинать.

Он чуть повел подбородком, как бы отрицая «все вместе», и спросил:

– А нам с тобой погулять? Вдвоем. Я покажу тебе Варшаву. Отец тоже наверняка захочет провести время с твоей бабушкой наедине.

Сама я не могла ему рассказать о нашем родстве, поэтому ответила уклончиво:

– Думаю, да, но все-таки нужно согласовать с бабушкой и…

– Конечно, – быстро согласился Вацлав, – я тоже с отцом поговорю.

Я ступила на крыльцо, он зашел вперед и распахнул передо мной дверь.

– До завтра! – на щеках показались ямочки.

«Красивый такой!»

Я улыбнулась в ответ:

– До завтра!

И вошла в прохладный вестибюль отеля.

1982 Анна

Мы шли куда-то через извилистые варшавские улицы. Я держала его под руку. И мне казалось, что нет этих прожитых лет. Ничего нет и никого нет, что мы все так же молоды, и что сбылось то, о чем мы оба когда-то грезили, лежа на соломенном топчане на дедовом чердаке.

Или когда сидели перед небольшим чердачным оконцем, из которого были видны двор и банька, грели руки о чашки с горячим морсом и мечтали вслух о том, что когда-то будем гулять под руку по мирным городам. И не будет больше войны, и никто не назовет его «жидом» или «фашистом». Что это будет какой-то удивительный сказочный мир, в котором зеленая трава, синее небо и улыбающиеся мирные люди.

Так и случилось спустя сорок лет. Варшава была прекрасна!

– А я ведь не в первый раз тут… – Мы шли по улицам, которые вдруг мне показались странно знакомыми. Кажется, тот желтый дом с флюгером в виде петуха… Не на ступеньках этого ли крыльца мы сидели с Васей в последние дни войны?

Перед мысленным взором возник теплый май сорок пятого, дорожная пыль, крыльцо, сумерки и на фоне синеющего неба – смешной петушиный флюгер…

«Вася», – сердце дрогнуло. За эти пару дней я вспомнила о нем впервые, и закрыла глаза, защищаясь от боли. Его боли и своей.

«Потом, потом… – я затолкала эту мысль в глубь сознания, – не могу сейчас. Потом».

– Не в первый раз? – переспросил Анджей удивленно.

– Я… была на фронте, – пояснила я, пытаясь для себя решить, что говорить ему, а что нет.

– На фронте? – снова переспросил он, и я едва не засмеялась.

– Ты все время переспрашиваешь.

– Просто это… непонятно. Не могу представить тебя на войне. И кем ты была? Сестрой милосердия?

– Не совсем, – уклончиво ответила я.

– Солдатом? – он даже остановился. – Представить не могу. Ты пошла в армию добровольно?

– Лучше не представлять, – я отмахнулась, решив не рассказывать, что я была не просто солдатом, – да, добровольно.

– Как интересно складывается жизнь, – он скользил взглядом по встречным прохожим, – я был солдатом не по своей воле и как только смог – перестал им быть, а ты пошла сама… И это было после рождения…

– Да, – я кивнула. – Люся была совсем маленькой, я оставила ее маме и сестрам, ушла на фронт, знала, что о ней позаботятся и не дадут в обиду, если меня убьют. Тебя-то я считала погибшим…

– Жизнь удивительная!

Когда самое важное мы сказали друг другу – стало легко. Немой вопрос «что же дальше?» все равно маячил за нашими спинами, но мы оба будто бы его не замечали.

Потом, потом… все потом.

«Господи, пусть будут эти несколько дней с ним. Это ведь не так много, правда?» – про себя молилась я. Мысль о том, чтобы кардинально что-то менять в шестьдесят лет, уже не казалась такой чугунно-неподъемной, но все-таки холодок тревоги пробегал по спине, мешая наслаждаться настоящим. Вина перед Васей кружила над головой черной вороньей стаей. Хотя в чем же я виновата? В чем?

Мы с Анджеем говорили о том о сем, молчали, попали под легкий рассыпной дождик, шли наугад, не боясь заблудиться, и не заметили, как наступил густой синий вечер и вокруг загорелись уличные фонари.

Я вдруг почувствовала, что устала.

– Давай присядем? – Анджей указал на скамейку чуть поодаль.

Похоже, устала не только я. Мы оба уселись и с радостью вытянули гудящие ноги.

– Ты знаешь, где мы?

Он огляделся:

– Гм… кажется да, – и подвинулся ближе.

Такой далекий, знакомый его запах с шероховатой примесью парфюма, в котором угадывались орехово-коричные ноты.

Я все еще держала его под руку и, не спрашивая, просто положила голову ему на плечо. Закрыла глаза.

– Анья, Анья… – шептал он, поворачиваясь и целуя меня в волосы.

Слезы неожиданной непрошеной волной поднялись со дна души…

Дед Мирон! Упокой Господь твою душу, дед Мирон… если бы не ты, то совсем иначе сложилась бы моя жизнь. Если бы знала я, что он жив! Почему тебе тогда поверила? Зачем? Как? И ведь даже не засомневалась! И сердце тогда не екнуло, не дрогнуло.

Я ведь после этой новости полгода серая ходила – не улыбалась, едва спала, глядя, как подрастает живот, в котором плоть от плоти… его, Анджея, дитя. Ждала мальчика, вымечтывала себе второго Анджея, но родилась Люся. И ей я тоже была рада, будто в ней и дочь обрела, и воскресила убитую сестру.

Он не столько увидел, сколько почувствовал, что я плачу, придвинулся еще ближе, аккуратно приобнял и стал гладить по голове, приговаривая:

– Все будет хорошо, теперь все будет хорошо. Я… люблю тебя. Как и тогда.

От этих слов стало и горше, и слаще.

Время! Время-время… сколько его мимо утекло водой меж пальцев, просыпалось песком речным…

Я обхватила Анджея руками, уткнулась в грудь и плакала-плакала-плакала…

А он все гладил меня по голове, пока слезы не кончились и я не затихла в его руках.

– Анья… – прошептал он, потрагивая меня