Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

дезертир, да еще еврей. Как удалось спастись – до сих пор судьбу благодарю, мир не без добрых людей, ну да это долгая история. В Америке я женился очень быстро – через год. Глупо и неправильно. Ни я ее не любил, ни она меня. Я – от боли, пытался тебя забыть, она – от страха, что никто ее не возьмет – старше была меня на пять лет. Потом у нас родились две дочери, одна за одной – все быстро. Мы старались жить как могли, но, конечно, ничего путного из этого не могло получиться. Как дети немного подросли, так мы и разошлись. Не слишком полюбовно, но уж как есть.

Я смог написать родным только через пару лет после развода, они меня уж похоронили давно. Письмо получила сестра, от нее я узнал, что мама умерла от чахотки почти сразу после войны, так и не узнав, что я живой. Отец умер еще раньше, ну, ты помнишь, наверное.

Дальше… что дальше? Я все мучался, думал тебе написать, но помнил слова Мирона.

– Да… дед сделал все как положено, – я покачала головой, вспоминая его, – молодец, что тут скажешь – умело разбросал нас.

– А Вацлав у тебя как получился?

– Я как развелся – вернулся обратно, в Варшаву, уже можно было, пожил немного с сестрой и ее семьей, потом мне место преподавателя в Варшаве предложили, я и согласился.

Долго жил один, никого и ничего не хотел. Просто работал, раз в год летал к дочерям – увидеться, они мне не очень были рады, винили в разводе.

А потом встретил Марийку, она у нас на кафедре лаборантом работала. Она меня как-то из этой серости беспробудной и вытащила. Женился. И вот, родился Вацлав. Хороший парень, инженер, занимается этим, как его, п-программированием, сейчас это какое-то новое направление. Ему нравится. А Марийка разбилась в аварии три года назад.

Вот, собственно, и вся моя жизнь – коротко и скучно.

– Ты ее любил? – я вглядываюсь в его глаза.

– Гм… – он покачивает головой, задумывается, – думаю да, но знаешь, это совсем другая была любовь.

Молчит.

И я молчу… чувствую, как воздух струится вокруг, обволакивает чем-то горячим, и от этого в горле тоже становится горячо. И в глазах.

– Анья, послушай… – он снова берет меня за руку.

– Анджей… – мне хочется сбежать. Я боюсь его слов, – пожалуйста, мы ведь уже не дети.

Он хмыкает и улыбается:

– Совсем не дети.

От его улыбки становится легче и не так горячо.

– И что же делать?

– А ты? – неопределенно спрашивает он, но я понимаю, о чем он, и опускаю глаза, не выдерживая его взгляд.

В груди снова горячо, дрожь перебегает от одного плеча к другому и обратно, но я собираюсь, выдыхаю и говорю:

– У тебя есть дочь.

Он смотрит не понимая, моргает. Потом…

– П-п-погоди… Анья, – и от волнения переходит на польский, – что ты имеешь в виду? Какая дочь? Как? Откуда?

Я тоже переключаюсь на другой язык:

– Когда мы с тобой расстались и дед увел тебя на границу, я была беременна.

В его распахнутых глазах удивление сменяется ужасом, на глазах появляются слезы.

– Не может быть! Этого не может быть! – бормочет он.

Ему трудно поверить, я понимаю.

– Может, – киваю я, – ее зовут Людмила, Люся, как звали мою убитую сестру, помнишь?

– Да, – автоматически отвечает он и произносит по слогам: – Люд-ми-ла…

– А Ксеня – это ее дочь – твоя внучка.

– Гос-по-ди… – он хватается руками за голову и сидит, глядя пустыми глазами в стол, – гос-по-ди… я мог ожидать всего, чего угодно, только не этого. Неужели это правда, Анья?

– Да, – почти шепчу я, ощущая и легкость, и усталость одновременно.

Тайна, которую я носила в себе столько долгих дет, теперь не только моя. От «разделения» ее на двоих стало легче.

– Ты уверена?

Я не воспринимала его вопросы как неверие, просто… когда тебе сообщают про взрослую дочь и внучку в придачу…

– Да, Анджей, это правда.

Он потер пальцами виски:

– Поверить не могу.

– Ты не заметил, что Ксенька на тебя похожа?

Он задумался:

– Нет, но сейчас, кажется, да. А… Люд-мила?

Я улыбнулась:

– Твоя копия, только в женском теле.

– П-прости, все равно не могу поверить. У меня есть еще одна дочь? Взрослая дочь и … внучка?

Он замолчал.

Мимо нас прошел официант, поглядывая – к еде, которая уже давно остыла, мы оба не притронулись. Но и никуда не уходили. Должно быть, со стороны мы выглядели странной парочкой – два старика, объясняющиеся то на одном языке, то на другом.

– А она знает, что…

– Нет, – быстро ответила я, – и пусть пока не знает.

– Почему? – он огорчился. – Я думал, может, мы с ней могли бы… познакомиться или… ты…

– Она сейчас ждет малыша, – мне хочется ему объяснить, – сложная беременность, не стоит пока ее волновать, вот когда родит…

– Понятно, – он мгновенно соглашается, – а потом?

– Да, но не сразу, к этому событию нужно подготовить не только ее…

Он немного потрясывает головой, будто сбрасывая оцепенение:

– А кого и… – запускает пальцы себе в шевелюру, ероша волосы, – поверить не могу, не могу поверить. Взрослая дочь? Внучка? – все повторяет он и спохватывается: – Я же ничего не знаю про тебя, Анья, ты-то как жила все это время? – останавливается, задумывается. – Погоди… мы же говорим по-польски.

– Точно, – улыбаюсь я.

– Ты так хорошо говоришь! И произношение…

Я перехожу на немецкий:

– Я еще по-немецки говорю и немного по-английски.

Его глаза распахиваются:

– Ого! Ты… переводчик?

– Нет, – я улыбаюсь, – работаю в архиве с документами, но языки мне точно помогают.

– Расскажи… – он пододвигает к себе стакан с водой и залпом выпивает, – мне все интересно.

И я рассказываю… не все, конечно, но многое, – о том, что я была на фронте, правда, не уточняю в качестве кого, и о том, что в моей жизни есть Василий, и что Люся считает его своим отцом.

Он длинно выдыхает:

– Как же ты ей скажешь?

– Лучше правды никто ничего не придумал, – я пожимаю плечами, – правда освобождает и лечит. Нельзя жить в тяжести лжи. Вот сказала сейчас тебе все, и будто камни с плеч попадали.

Он стиснул челюсти, отвернулся к окну. Потом резко повернулся и по-русски:

– Я тебя люблю…

Это было так быстро, так… без малейшего предупреждения жаркая волна всколыхнулась под сердцем, прошлась по позвонками сверху вниз и обратно, задрожала в ключицах и переносице, подбираясь слезами к глазам…

– Всегда любил, – он дотронулся своими пальцами до моих, не решаясь взять за