Судный день - Александр Николаевич Можаев

Когда ж в следующий раз на переправе Чекамас, учиняя свой привычный допрос, спрашивал: «Чей?», я, наученный им же, отвечал уже более уверенно:

– Бабки Феньки казначей.

– Ну, это другое дело! – довольно разглаживал усы Чекамас. – Може когда и мне перепадёт с твоей «казны»…

Каждый раз баба Феня радуется моему приходу до слёз. Разогревая на керогазе обед, она без умолку расспрашивает меня о хуторских новостях, в которых я был не очень силён.

– Волка мого не встречал дорóгой? – накормив, спрашивает она с улыбкой.

Глаза её загораются, и она в который уж раз рассказывает известную историю, как когда-то, ещё в молодости, ходила домой проведать родителей и когда уже в сумерках «верталась» к своему «Хведе» и детям, на тянувшейся вдоль Деркулького яра просеке «встренулась» с волком.

– Иду себе и иду. Вечор захмарилось, ветер с горы как дунет – закряхтел лес, деревья сучьями затрещали. Вдруг вижу: по краю яра идёт навстречу мне волк. Спужалась, спряталась за дубочек. А тот идёт понурый такой, думает о каких-то своих волчьих делах, – может, неудача какая в жизни, может, дремлет и грезит кого-то съесть. Стою неживая. Ветер от волка дует, не чует меня, идёт себе и идёт… Вот и со мной поравнялся. Я с перепугу как «авкну» на него из-за дубка! Тот как подлетит, да кубарем с яру, не удержался, да в воду. Вот, думает, чёртова баба, откуда ты взялась на меня?..

Проходя древней тропкой вдоль Деркульского яра, я долго потом ожидал встречи с волком. В мыслях представлял, как спрячусь за подходящий дубок, как, подпустив его близко, «авкну» страшным не своим голосом из засады, и как тот будет в ужасе катиться под яр… Но волк, видимо, всё ещё помятуя встречу с бабой Феней, этой дорогой больше не ходит.

В обратный путь баба Феня собирала ответный гостинец. Прямо с печи доставала румяные пироги с яблоками, тёрном, с капустой или с яйцами. Вручая их, слала поклоны всей нашей родне.

Перекинув через плечо сумочку с гостинцами, узкими улочками правлюсь в обратный путь, и чуть не у каждого дома слышится за спиной:

– Хфенькин пошёл…

Я намеренно удлиняю свой путь. Сделав крюк, выхожу к бегущему из Солёного ерика ручью. Здесь дед Чекамас, для ребячьей забавы, сделал небольшую запруду и у слива установил колесо с деревянными лопастями, которое день и ночь крутит сбегающая по желобку вода. Я заворожённо смотрю на это вращающееся колесо, на сияющую на солнце воду и часто, теряя время, засиживаюсь допоздна, и тогда обратный путь становится преодолением страхов: перед волком, который прячется за каждым кустом, перед неведомыми таинственными силами, которые проявляли себя скрипом и потрескиванием деревьев, карканьем ворона.

Повзрослев, я осмелел, и детские страхи уже не тревожили мою окрепшую душу. Подходя к реке, сам по-свойски окликал Чекамаса. Былая его ирония теперь уж вжилась во мне.

– Здорово, Чекамас! – с высокого яра кричу старику. – Как там, раки клюют?

Тот, несмотря на годы, всё в той же поре – по-прежнему пляшут в его прищуренных глазах черти, и знакомая усмешка прячется под усами.

– А-а, Казначей?.. – не поднимая от сетей головы, отвечает тот. – У Чекамаса всё, что шевелится, – клюёт…

– Казначея переправишь?

– А чем Казначей платить будет? – подгребая к берегу, насмешливо спрашивает тот.

– С бабки Феньки вычтешь.

– Ну, раз такое дело, вычту, конечно…

На самом деле плату за переправу Чекамас ни с кого не берёт, но я обязательно приберегаю для него какой-нибудь нехитрый подарок: то моток капроновых ниток, то челнок для вязки сетей, то свинец на грузила. Всему этому Чекамас радуется, как ребёнок.

Выплакавшись у меня на груди, баба Феня, как прежде, разжигает керогаз и выведывает новости с хутора. Многих, о ком я рассказываю, она уж не знает, поэтому задаёт много уточняющих вопросов:

– Это Хавричихи унук женится?

– Хавричихи…

– А девку берёт Семёна Горца?

– Внучка…

– Вон оно, какое дело!.. Деды, бывало, чуть ни до смерти бились, а внуки поладили… Хаврича до войны посадили, – рассказывает она. – А Маня его заподозрила Горцев, что те донесли, да подпалила тем ночью сарай. А Горцы догадались, чья дель, да как пришла очередь пасти стадо – Хавричовой корове ногу сломали. Говорят, сама с яра прянула. И пошла война… А внуки, стало быть, поладили…

– Баба Феня, давай я тебе газовую печку куплю, сколько можно керогазом коптить…

– Ни-и-и! – испуганно мотает она головой. – Ну её к холерам, ту печку, я уж с керогазом сроднилась. К тому ж я его, куда вздумается, туда и притулила, а печке место искать надо.

За обедом, как и в прежние времена, непременно спросит:

– Волка мого не встречал?

– Встречал, – шучу я в ответ. – И до се тебя вспоминает. Каждый раз твоими пирожками от него откупаюсь.

– Ну, слава Богу – на дело сгодились, – смеётся старуха.

* * *

Люди, идущие за мной, опасливо озираются на заброшенные дома, на тёмные глазницы пустых окон.

– Вон там шевельнулась занавеска… – встревоженный шёпот за моею спиной.

Никто не должен знать о моих страхах, поэтому отвечаю уверенно, почти равнодушно:

– Это ветер. Сквозняк… Ветер гуляет в пустых комнатах…

Я знаю, на самом деле всё так и есть, остальное – фантазии нашего страха.

– Видите – ласточка в окно залетела?.. Там никого нет, – успокаиваю я.

Под горой вразброд белеют бугорки у байбачьих нор. Встав на задние лапы и прижав к себе передние, зверьки напоминают своим видом маленьких медведей. Наблюдая за нами, они, не суетясь, рассматривают нас. Но стоило нам приблизиться или резко взмахнуть рукой – байбаки, дружно присвистнув и швырнув задними лапами пыль, мигом ныряют в свои норы. Теперь на свой наблюдательный пункт зверьки выйдут не скоро, и то, что они нас встречали, для меня подтверждение того, что до нас тут никого не было.

У ручья, бегущего из Солёного ерика, останавливаемся; внимательно осматриваю берега, которые могут хранить чужие следы. Чисто. Когда-то на этом месте была запруда и стояла «мельничка» Чекамаса. Вешние воды давно унесли с собой и запруду, и «мельничку», – об их былом существовании напоминали мне лишь позеленевшие ото мхов камни, меж которых струилась вода. Чтоб не обнаружить себя, перехожу на другой берег, осторожно ступая на эти камни, затем на траву. То же самое проделывают и идущие за мной люди. Если кто-то из них оступается, я возвращаюсь, и, черпая пригоршнями воду, замываю следы. Ничто здесь не должно напоминать о нашем былом присутствии.

«Может и “они” точно так же путают меня?» – думаю я