Судный день - Александр Николаевич Можаев

– Кудин, я тоже рад… – смущённо бормотал я. – Ты уже и пистолетом успел обзавестись?..

– А, это… – поправил он кобуру. – Участковый в «аренду дал…» Сам-то ломанул участвовать… Закончится заваруха – верну… Санёчек… Атаман… Я знал, знал: Россия нас не оставит…

Я тоже обнял его, крепко, до хруста в суставах. Здесь, сейчас, стоя на этой полуразрушившейся платформе, я вдруг осознал, что я теперь для него не просто «Саня, Санёчек, атаман…». Я для него – Россия.

Из-за станционного здания показалась Светлана, огляделась округ, нашла нас глазами, идёт по разбитой платформе.

– Вон, Светлана идёт, несёт тебе что-то… – говорю Кудину.

Подошла, приветливо улыбнулась нам.

– Вот, Кудинушка, возьми телогрейку, озяб ведь… – сказала она, разворачивая свой свёрток.

– Ладно, ладно, иди… – приняв телогрейку, смущённо бормочет тот. – Иди, видишь тут… Иди…

Вздохнув, Светлана перекрестила его, пошла обратной дорогой.

– Хорошая бабочка у тебя… – глядя Светлане вслед, строго сказал Носач, который уже окончил свою беседу с военными.

Кудин кашлянул, ничего не ответил.

– Видишь, как она тебя нежно: «Кудинушка»…

– Ну да, не доставало ещё б добавить: «Змерз, мавпочка?» – смеётся тот.

– Дурак ты, Кудин. Любит она тебя, а ты…

– А что я?.. – с вызовом вскидывает тот голову. – Что я?..

– Ничего – дурак… – просто пояснил Носач.

– «Хорошая бабочка»… Ну, хорошая… Что мне теперь?.. – У Кудина нервно дёрнулась щека, и он сощурился.

– Я тебе вот что… Ты послухай меня, Кудин… Я тебе не как… – не находя подходящих слов, заговорил Носач. – Я тебе, как брату скажу… Сам видишь: не сейчас, так завтра кровь прольётся… Никто своего часу не знает… Нужно готовым быть… Сходи к Никодиму, исповедуйся, причастись, – советует он.

– Что толку исповедоваться?.. Враньё всё… Ты думаешь, я сам не это?.. Знаю, если и гореть в огне, то только за одну Светку, только перед одной ей и виновен… А Никодим… Что Никодим? Ну, сбрешу я ему… Тут же Натаху увижу, – и всё – забыл…

– Чужая жена – тесный колодец…

– Это ты про какой «колодец», Носач? – заинтересованно спросил Кудин.

– Из которого не напьёшься…

– Вон чего? А я думал…

– У тебя только об этом и думки…

– Носач, давай без Соломоновых притч. Вон пацаны тепловоз уже угоняют, а мы о бабах… Вы сейчас куда, к Болотову?

– К Болотову, потом к Мозговому, – ответил Носач

– Вот и славно, давай им мозги выноси… – Кудин попытался засмеяться, но на лице отобразилась лишь натужно деланая улыбка.

На прощанье он снова обнял меня, а Носача молча ткнул кулаком в плечо, и, на ходу одевая принесённую Светланой телогрейку, вихляющей походкой пошёл от нас к железнодорожной платформе, споткнулся об арматуру, чуть не упал и не потерял папаху. Досадуя, оглянулся, поправил папаху и прокричал:

– Вот Саню я рад видеть! А ты, Носач… Ты меня пуще Никодима донял!..

* * *

В возможность войны не верил никто. Солдаты ВСУ были растеряны, деморализованы. В Марковке ребята из дружины самообороны без особых трудов отняли у прикомандированного полка две установки Град и беспрепятственно перегнали их через всю область в Луганск. Шедшие на усмирение мятежного Донбасса танковые колонны останавливали и разворачивали вспять вышедшие на дорогу селяне. Дороги перегораживали своими машинами. Подняв над собой иконы, люди не сходили с места.

– Вы чего сюда прётесь?! – кричали в толпе.

– Вас защищать… – смущённо отвечали военные.

– От кого защищать? От самих себя?!

– Нас не нужно защищать!.. Валите отсюда на…

Первое время это имело воздействие, – колонны прекращали движение. Потом колонны стали объезжать по полям скопление машин и людей. Ожесточение нарастало с каждым днём. Скоро колонны стали ехать через оставленные на дороге машины, и наконец, не притормаживая, уже топтали и людей, и иконы.

Все вдруг поняли – это война.

* * *

На майском референдуме Станица дружно голосовала за «Республику». Люди наивно верили: стоит только сказать им своё слово – и Украина тут же оставит их всех в покое, разрешит жить своим сокровенным укладом. Но их никто не услышал, и продвигавшиеся с севера войска ВСУ уже расстреливали из дальнобойных орудий ближние к Станице хутора – Макаров и Валуйский. Народ зароптал. Можно было уже услышать, как какая-нибудь баба, таща по мосту через Донец свои скудные пожитки, всхлипывает:

– И зачем мы только голосовали за эту «Республику»?..

Но ей тут же отвечал рассудительный муж:

– А ты, дура, думаешь, если б не голосовала, то западенские черти сюда б не сунулись?..

Станишане, почуяв близкую опасность, начали свой исход. Те немногие, кто сумел сохранить в своей крови лихость своих дедов, ушли в ополчение, остальные, опасаясь расправы за свой референдум, потянулись, кто в Луганск, кто к доступным российским границам, иные, надеясь переждать недобрую годину, хоронились у своих родных в захолустных хуторах.

* * *

По разбитому асфальту машина поднималась на крутую насыпь железнодорожного переезда, которую в Станице Луганской издавна называли «Валом». Впереди, катя перед собой тачку, размашистым шагом шёл человек. Когда он с полуоборота оглянулся на нас, Носач, сидевший на переднем сиденье рядом с моим сыном Василием, воскликнул:

– О-о, на ловца и зверь! Это ведь Конь? Конь. Давненько его не видно. Вася, притормози…

Чтобы не останавливаться на крутом склоне, Василий, объехав Коня, поднялся на вал и остановился на железнодорожных путях, – поезда здесь давно не ходят.

– Мы с Пашей когда-то в Митякинском «бурситете» учились, – поджидая поднимающегося на вал Коня, рассказывает Василий. – Ещё тогда на правой руке наколол он коня. С тех пор – Конь…

– Что же ты, Паша, запропал? – приоткрыв дверцу машины, спрашивает Носач подошедшего Коня. – Стоишь у меня первым в списке и не гу-гу…

– А-а, сепараты… – почёсывая бороду, кривится в усмешке Конь. – Мордуетесь?.. Ты там это, Носач… Вычеркни меня, чтоб я не маячил в твоих талмудах… А то мало ли как пойдёт…

Некоторое время Носач с изумлением рассматривает Коня.

– Вы тут судомитесь, а я с февраля теплицы посадил, топил до самого тепла… – продолжал Конь. – Денег на это дело ввалил немерено. А теперь что? Куда это всё?.. Вот, дожился, в тачке к автостанции помидоры качу, хоть копейку выручить… Народ бежит, никому ничего не надо…

– Бандеровцы придут – будешь их кормить, – ядовито советует Носач.

– А что, и буду! – неожиданно выкрикивает Конь. – Мне что эти, что те… Пофиг! Жить как-то надо…

– Ты не конь, Паша, ты кобыла… – сплёвывая, с презрением произносит Носач, что было для него несвойственно, – обычно в беседе с людьми он выбирал мягкие деликатные выражения.

– Ну и ладно! –