Судный день - Александр Николаевич Можаев

– Начало положено! – обнадёжил тот. – Остальное доработаем. Всему своё время… – спеша к выходу, говорил он.

– Нашли, кому дело доверить… – слушая рассказ Носача о съезде, морщился Кудин.

– Что не так? – хмурился Носач.

– Жиды… – находит простой аргумент Кудин.

– Ты, Кудин, брось эти антисемитские замашки! Нам сейчас только и осталось поделиться на русаков, хохлов, казаков да евреев… Тут у нас, на Донбассе, сто национальностей корни пустили, а ты предлагаешь всех разделить?..

– Да я разве делю кого… – смутился Кудин. – Для меня все равны. Я конкретно о харьковских добкиных-гопкиных… Сольют они нас…

– Поглядим… – сухо сказал Носач.

Всё впечатление от минувшего съезда было испорчено, и продолжать рассказ ему уже не хотелось.

Разочарование к Носачу пришло скоро, уже в следующие дни. Говорили, что сразу после съезда Добкин и Кернес поехали на поклон к олигарху Коломойскому. Вернувшись от него, Кернес тут же растерял свой воинственный запал и запел всем известную песенку: «Ребята, давайте жить дружно», а Добкин и вовсе подал в отставку.

– Купил Беня эту шалупонь с потрохами, – разочарованно вздыхал Носач, при этом почему-то вспоминал Кудина.

Уже скоро Добкин прибыл в Луганск, призвал народ разойтись по домам и признать киевскую власть. И здесь Носач, к дальнейшему своему стыду, потерял присущее ему самообладание и повёл себя подобно Кудину или Жеке. Он обозвал бывшего соратника неприличным словом и, в подтверждение сказанному, повесил ему на ухо порванный презерватив. Надежды решить всё законным путём рушились на глазах.

В Донецке и Луганске главы администраций, получив из Киева указания, уже забыли о выполнении решений харьковского съезда, часть областных депутатов разбежалась, и принять какое-то легитимное решение стало невозможно.

Один лишь Крым не поддался ничьим посулам – держал свою линию.

Третьего марта весь день митинговали, а уже к вечеру пришли к общему мнению, что нужно избрать инициативную группу из пяти человек по подготовке к референдуму о федерации в составе Украины. Тут же, на митинге, чтоб исправить положение, спешно избирали недостающих «народных депутатов». А пятого марта избрали «народного губернатора». Им стал Александр Харитонов, возглавлявший «Луганскую Гвардию», но уже тринадцатого марта «народного губернатора» выкрала и вывезла в Киев СБУ.

Тридцатого марта намеченный референдум всё-таки состоялся. Свыше девяноста шести процентов опрошенных высказались за федеративное устройство. Признай это в Киеве – не было б никакой войны, и Донбасс остался б в составе Украины. Но вместо этого на Луганщину двинулись эшелоны с войсками. Народ забурлил пуще прежнего, и теперь уже, обновленный «народными депутатами», Областной совет провозгласил Луганскую Народную Республику и призвал на референдум о выходе из Украины. В Луганске наметилось двоевластие: Областной совет и подчиняющаяся Киеву администрация.

* * *

Весна две тысячи четырнадцатого года на Луганщине затягивалась, – днём, несмотря на растущее солнце, всё ещё было зябко – дул холодный восточный ветер, по утрам, кроя прошлогоднюю стерню густой изморозью, стояли морозы, но на заре у реки уже дружно шумели кочующие на север свиристели. «Сви-ри-ри!.. Сви-ри-ри!..» – заглушая все звуки, верещали они. А днём опять солнце и ветер… Такая погода издавна зовётся у нас «мартовскими качелями». В эту пору, в ожидании близкого тепла, люди, выискивая добрые приметы, отмечают звонкий писк синиц под окнами, бойкое чивканье воробьёв под стрехами домов и чаще поглядывают в ярко заголубевшие небеса.

– Союзу ежей и ужей наше приветствие! – притормаживая у Каменнобродского блокпоста, весело кричит Жека.

Блокпост представлял из себя баррикаду – уродливое сооружение, состоящее из беспорядочного нагромождения мусорных баков, покрышек, корней деревьев и всевозможной рухляди. Наверху развевался Андреевский флаг (другого, по-видимому, не нашлось). С баррикады приветливо машут нам ветхими двустволками Уж и Ёж. Из каких соображений они выбрали себе эти имена – непонятно. Уж небольшого роста, широк в плечах, издали выглядит почти квадратным. Ёж напротив – худощав и очень высок, под два метра. Всем любопытным, кого интересовало это несоответствие выбранным позывным, объясняют просто: «Чтоб никто не догадался…»

– Я вот всё время думаю: что будет, если скрестить ежа и ужа? – высунувшись из машины, смеётся Жека.

– Дурак… – утратив на лице прежнюю доброжелательную мину, говорит Уж.

– Нет, ну что из этой селекции выйдет дурак – понятное дело… – скалится Жека. – Меня интересует внешний вид этого дурака. Сдаётся, что выглядеть он будет, как два метра колючей проволоки.

– Давай, свисти дальше, – усмехается Ёж. – Досвистелся, пока колесо спустило… Бог не Микишка, ему не подставишь кукишку…

– Бог свистунов метит, – подтверждает Уж. – Запаска хоть есть?..

Правое переднее колесо Жекиной «копейки» угодило в колдобину; машина заметно накренилась, и Жека на это купился. Запаски у него не было, поэтому, вылезая из машины и предвкушая неприятности, он в матерных выражениях характеризовал местные дороги и всю свою настоящую жизнь. Но уже через минуту, осмотрев колесо и не обнаружив в нём никаких изъянов, успокоился; прежняя весёлость вернулась к нему.

– Слышь, Сань, с ними щас не шути – самостийные республики! Могут и в сам деле колесо проширнуть…

Днём раньше Камброд и Вергунка, не дожидаясь, чем окончится Киевская заварушка, объявили о своём суверенитете и предусмотрительно на главных дорогах поставили баррикады.

– Ёж, верно говорю? Вы ж теперь здесь передовая погранзастава?

– Верно, – отвечал за Ежа Уж. – Сейчас ещё и таможенный сбор с тебя слупим!

– А заяву в ООН подали?

– Сегодня к вечеру примут.

– Тогда придётся платить… – подыгрывая Ужу, соглашается Жека. – А как там: гимн, флаг?..

– И гимн, и флаг, и гроши свои чеканим!

Ужа и Ежа я знаю давно ещё по Тепловозостроительному заводу. Они работали «на изделиях» в одном цеху с Жекой и Кудином. Со смены ходили на одну проходную, они в свой Камброд, мы – на Чеботовский поезд. Помнится, в одно время они были «героями» скандала, когда невесть зачем спёрли с завода железнодорожную рельсу. Как они сумели её унести, – неведомо, но нашлись бдительные «товарищи», которые сумели их уличить и о краже донесли куда следует. На следующий день «несунов» вызвали в заводоуправление. Сам директор Сухов взялся за это дело.

– Кто сообщники? – строго спрашивал он.

– Сами несли…

– Рассказывайте мне тут… Сами… Сами вы б её и с места не сдвинули!

– Сдвинули…

– Ну, так вот, если тем же макаром сдвинете эту рельсу и принесёте туда, где лежала – ничего вам не будет, закроем дело…

Пришлось рельсу тащить назад. И из дома, как утверждал Уж, хоть и дорога шла под бугор, работа далась куда тяжелей.

– Всего день полежала дома, а веса набралась вдвое, – говорил он.

Взмокшие и усталые, пришли докладывать директору.

– В самом деле, без помощников