Судный день - Александр Николаевич Можаев

– И даром не надо.

– А давай я тебе литру поставлю – и забирай!

– Да не нужна мне твоя Хакомада! – начинаю я злиться.

Герой обиженно вздыхает и молча уходит к себе.

Звоню знакомым мясникам, объясняю ситуацию.

– Да видели мы её, – отвечают. – Там ведь и мяса нет – одни мослы.

– Это понятно, – соглашаюсь я. – Дядя вам за копейки её отдаст. Только есть одно препятствие – он у меня маленько чудноватый, на убой не продаст. Говорите, что берёте на племя…

* * *

Осенью четырнадцатого года приехал ко мне по ранению мой старый товарищ Андрей, которого весной я переводил через линию в ополчение. Усевшись на затянутой виноградом веранде, мы пили водку, вспоминали Новосветловку, Луганск и Станицу. Вдруг я услышал по двору знакомые шаги.

– Это дядя, – уверенно сообщил я своему товарищу.

И верно. Покряхтывая, на веранду взошёл Герой. Из карманов бушлата одну за другой достал две бутылки.

– Так, закуси тут хватит… – осмотрев стол и двигая к себе стул, произнёс он.

– Сегодня праздник какой?

– Отчаливаю завтра. Попрощаться пришёл.

– Хакомаду в дом престарелых определил?

– В хорошие руки отдал… – произнёс он довольно и, не дожидаясь, пока предложат, по-хозяйски налил полстакана.

– К Светке?

– Давно выглядает… – выпил, мотает головой.

Подсовываю закуску.

– Весь день не жрамши… – говорит Герой и налегает на подтаявший холодец.

– Завтра чуть свет переведу тебя по своим тропам, – обещаю я.

Герой аж поперхнулся от такого предложения.

– Переводильщик… – презрительно мотает он головой. – Я за полвека до тебя натоптал те тропы. Не заблудюсь…

– Там, дядь Сань, бандерва блокпостов понаставила… – оправдываясь, говорю я. – Нужно по балке Солёным ручьём идти…

– Напужал… – разливая по стопкам, уже примиряюще произносит Герой.

– Да смотри там… – начинаю осторожно подбирать слова. – Не шибко там бузи, на хохляндии…

– Что?! – взрывается тут же Герой. – На какой ещё там «хохляндии»? Ты, сопляк, и досе не знаешь, что Станица Луганская испокон века «Войско Донское»?.. А ишо Атаман…

Ополченец Андрей, не ведая, что подобный тон Героя – обычная дружеская беседа, попытался пошутить на эту тему, но я его быстро остановил.

– Лучше помалкивай, Андрюха, – посоветовал я. – Дядя у меня человек простой, в тонкостях твоих острот разбираться не станет, врежет по уху, и твои прежние ранения покажутся шуткой.

– У меня в двору два костра караичевых жердей, – сухие, как звон. Забери, – приказывает Герой.

– На что они мне? У меня газ…

– Забери! Газ у него… – Герой недовольно сопит. – Кончится газ, что тогда? Там дров на две зимы…

– Заберу, – чтоб не препираться, обещаю я.

– Наковальню забери, – даёт он следующее распоряжение. – Завтра ж забери, а то упрут…

– Да кому она?.. И на что?..

– Положить – не положат, а упереть найдут на чего. Сдадут на чермет – и прощай…

– Заберу… – обнадёживаю его.

В сумерках, когда вечерняя заря уже, догорая, бледнела и таяла за Деркульской горой, заметно отяжелевший после выпитого Герой, словно брёвна положил нам на плечи свои руки, и подобно призывно трубящему в ночи быку, взревел свою давнюю песню, так, что, поджавши хвосты, с ужасом залаяли собаки на другом берегу:

Последний нонешний денёчек

Гуляю с вами я, друзья,

А завтра утром, чуть светочек,

Заплачет вся моя родня…

– К Пасхе заявлюсь, – пообещал он, прощаясь. – Могилки своим поправим. Жди…

На Пасху Герой не пришёл, не появился он и на Радоницу. Лишь через год узнал я от своих знакомых, уехавших из Станицы, что уже в первый же день своего пребывания там он подрался с отморозками из нацбатов.

– Он же чудной, сам прицепился к ним, – говорили знакомые. – Стал им рассказывать, что есть Станица Луганская и кто они на этой земле…

Молодые здоровые пьяные полудурки четверть часа молотили Героя ногами, так что, когда привезли в больницу, Людка Зынченко с трудом опознала его, но помочь уж ничем не могла.

Смутные дни

Митинги в Луганске шли с января четырнадцатого года. У памятника Шевченко митинговали сторонники киевского майдана, а напротив, через дорогу, у памятника «Жертвам УПА» проходили немногочисленные выступления тех, кто ратовал за русский язык и за союз с Россией. Митинги проходили в основном мирно, в лучшем случае старались лишь перекричать друг друга, что с переменным успехам удавалось и тем и другим. Страсти стали накаляться лишь в феврале, а когда в Киеве произошёл вооружённый переворот, Луганск, наконец, проснулся и вывалил на площади. Все склонялись к тому, что Донбассу нужно жить на Украине в составе федерации со своим языком и своим местным самоуправлением.

22 февраля, на другой день после киевского переворота, в Харькове собрался съезд, который был призван объединить одной общей идеей все регионы Юго-Востока Украины и Крыма. А идея у всех была одна: провозгласить федеративную республику и тем самым отгородить себя от пробандеровского Запада. День выдался солнечным и по-весеннему тёплым. На съезд съехалось три с половиной тысячи делегатов от всех областей. Такое количество смогли разместить лишь во Дворце спорта. На сцене поставили длинную трибуну для президиума, которую опоясывало полотнище в виде Георгиевской ленты. За президиумом во всю стену красное полотнище, на котором было написано: «Съезд депутатов всех уровней Юго-Востока Украины, АР Крым и Севастополя». От России на съезд прибыли представители четырёх граничащих областей, а также депутат Государственной Думы Алексей Пушков и сенатор Михаил Маргелов.

Делегация от Луганска, в которую входил Носач, прибыла одной из первых, поэтому заняла места поближе к президиуму. Носач, надеясь выступить, набросал на листке тезисы своей речи, но съездом заправляли губернатор Харькова Добкин и мэр Кернес, – они уже заранее знали, кто выступит и что скажет.

Со съезда Носач прибыл и ободрённый, и вместе с тем несколько растерянный. Бодрило его то, что съезд не признал киевских путчистов и объявил, что власть на местах переходит к органам самоуправления, им же переподчинялась милиция. Нравился ему намеченный курс на сближение с Россией и ещё один пункт, в котором говорилось: «Рекомендуем населению самоорганизоваться для взаимодействия с правоохранительными органами на местах».

– Это что ж, мы теперь все под ментов ляжем? – гудел Жека.

– Нет, ровно наоборот, – терпеливо разъяснял Носач. – Милиция переходит в подчинение самоуправления, то есть нам, и мы с ней взаимодействуем. По этому пункту все наши дружины самообороны теперь приобретают легальный статус.

Смущало Носача лишь то, что съезд был скоротечен, скомкан, галопом проскакал за два часа и главный вопрос, который был на устах всех делегатов – объявление федеративной республики Юго-Востока, так и не был принят.

Уже