Судный день - Александр Николаевич Можаев

Хорошо хоть до дома недалеко, всего девять вёрст – дотопал Иван Тихонович по-молодецки. Так и прижилась в доме та наковальня.

Докатила Гражданская война Ивана Тихоновича аж до Новороссийска. Мог бы и дальше катиться, да дома наковальня ждала. Остался. Получил лагерный срок за свои геройства, но через пять лет вышел по амнистии. Приехал домой и наконец-то взялся за дело. Бывало, кто-нибудь спросит: «За что отбывал срок, Иван Тихонович?» А он честно ответит: «За неподчинение решению Ревкома. Те приговорили мне сдохнуть, а я не схотел…» Скоро отстроил он кузню, только наладилась жизнь – коллективизация. Вот и уполномоченные на пороге.

– За что ж вы меня кулачите?

– Буржуй – кузницу имеешь.

– Какой же в чертях я буржуй, если в своей кузне на весь хутор батрачу?

– Вступай вместе с кузней в колхоз, а то отправим, куда Макар телят не гонял!

Там, где «Макар телят не гонял», он уже побывал. Кому ж охота за Урал путешествовать. Вступил. С тех пор и работал за трудодни в своей кузне. Герой с малечку был при нём, всё ремесло постиг.

* * *

Мой двоюродный дядька Сашка – последний выживший из экипажа печально известной атомной подлодки «К–19», которую он по старой памяти называл «Хиросимой», видимо поэтому и прилипло к нему новое имя: «Последний Герой». В чём, собственно, его геройство – никто в хуторе не знал. В одно время я пытался его разговорить, но дядя в таких случаях привычно поправлял бескозырку, хмурился и веско повторял известную фразу:

– Военная тайна. Я подписку дал на сто лет. Вот через сто лет явишься – я тебе всё как есть выложу.

После тяжёлой контузии был он заметно странен или, как говорили в хуторе – чудаковат. Чудинка его с годами становилась всё явственней. И однажды жена его, тётка Наташка, собрав в узел вещи и забрав их единственную дочь Светку, с которой мы крепко дружили в детстве, съехала с ней в Станицу Луганскую к своим престарелым родителям. Герой остался один, но бодрости духа не терял и даже вёл кой-какое хозяйство. Всякой живности, обитающей в его дворе, он, не тая своих политических пристрастий, давал соответствующие имена. Так, поросёнка он звал Жириком, а кобеля называл Звиганом. Сложнее было с коровой, которая досталась ему в наследство от матери. Пока корова была резва и норовиста, он в память о своём боевом корабле звал её Хиросимой, а когда она постарела, охромела, потеряла рог и две дойки, Герой нежно стал называть её Хакомадой.

Иван Тихонович умер еще тогда, когда Герой служил на своей «Херосиме», и колхозная кузня с тех пор стояла пустой. Зынченко не раз кликал вернувшегося Героя принять кузню, но у того вдруг проснулась единоличная жилка. В своём сарае слепил он горн, из телячьей шкуры сшил меха и на манер покойного бати спёр из колхозной кузни известную наковальню.

Скоро дядя разжёг горн, и когда он мехами раздувал угли, из трубы неровными струями стал подпрыгивать дымок, а над хутором поплыли всеми забытые звуки:

– «Тум-динь, тум-динь-дзинь».

Бегу путаться у него под ногами.

«Тум» – бьёт молоток по раскалённому мягкому железу. «Дзинь» – опускается на наковальню. «Тум-тум…» – и железо на глазах приобретает новые формы.

Пошло у Героя дело не хуже, чем у Кердона.

Зынченко знал, кто упёр наковальню, но репрессировать Героя не стал, у него на такой случай свой подход к людям:

– Здорово, Герой! – подъехав на мерине, окликал он.

– Здорово… – ожидая быть уличённым в краже, напряжённо отвечает тот.

– Я от дывлюсь, ты вись в батьку, железо тебе слухается… – разглядывая наковальню, заходит издалека Зынченко.

– Ну… – довольно пыхтит Герой.

– Треба клевци на бороны оттянуть. А я пшенички тоби подкину…

– Оттяну, – обещает Герой и тут же берётся за работу.

И снова: «Тум-дзинь, тум-дзинь-динь…»

– Учись, Санько, покуда живой, – наставляет Герой. – Подохну – некому будет в хуторе ни навесы к воротам приладить, ни кочергу сделать, ни бороны наладить…

* * *

– Так, Атаман, завтрева с утра идёшь со мной… – как о деле решённом и не подлежащем обсуждению, сообщил мне Герой.

– И куда ж это мы с тобой двинем? – привычный к его чудачествам, усмехаюсь в ответ.

– Не скалься – дело серьёзное.

Герой строго смотрит в моё лицо.

– К Васятке идём, свататься… – наконец сообщает он.

– Свататься – это дело! А ты у самой Васятки хоть спрашивал?..

– А чего у ей спрашивать, не её ж будем сватать…

– Кого?.. – начинаю теряться я.

– Понятно – Натаху!..

С минуту я внимательно осматриваю Героя.

– Што не так?

– Когда твоя «Хиросима» на дно падала, ты случаем не на самом реакторе сидел?

Не церемонясь, снимаю с Героя его затёртую бескозырку; внутри расплывшаяся от времени запись химическим карандашом: «4-й отсек…»

– Четвёртый отсек далеко от реактора?

– Это военная тайна, тебе её знать не положено… – забрав бескозырку и лихо водрузив её на затылок, знакомо отвечает Герой.

– Стало быть, не далеко – крепко тебя тряхануло…

– Ну, так што, идёшь со мной? – грозно уточняет Герой.

– Иду. Куда ж деваться… А то там бабы ещё отлупасят тебя…

Чтоб не случилось конфуза, вечером я сбегал к Натахе, предупредил её и Васятку:

– Завтра с утра запирайтесь и никому не открывайте.

– А что за переполох? Мамай, что ль, придёт? – спрашивает тётка Васятка.

– Хуже. Мой Герой надумал идти свататься к вам.

– Тю-ю – напужал! Нужно ворота настежь раскинуть, чтоб мимо не проскочил, – смеётся та.

– Да он не тебя сватать будет!

– Кого ж? Натаху, что ль?

– Натаху.

– Ну и нехай забирает дуру – хлебнёт лиха! «Хиросима» за праздник ему покажется.

– Я согласная, Сань! Хоть по нём породнимся с тобой, – из глаз Натахи сыплются черти. – Буду тебе тётенькой…

– Как знаете – можете хихикать. Я вас предупредил… – угрюмо говорю я. – Завтра приду с Героем, чтоб он не учудил здесь чего…

– Это верно, сопроводи, – смеётся тётка Васятка. – В наш коллектив ему одному небезопасно…

Утром идём с Героем к Натахе. К этому делу он принарядился, – выстирал вылинявшую тельняшку, отчистил от многолетних посторонних наслоений бескозырку и порядочно поношенный бушлат; в два ряда сияют начищенные до блеска пуговицы с якорями; даже туфли подчернил мазутом.

– Ну, как я?! – подёрнув плечами, спрашивает Герой.

– От твоего бушлата за гектар гарью прёт… – морщась, говорю я.

– Это чтоб моль не брала, – усмехается тот.

– В кузне на трубу, что ль, вывешиваешь?

– Зачем на трубу?..

– «Чтоб моль не жрала…» – передразниваю я. – Идёшь свататься, а от самого, как от цыгана, дымом несёт.

– У меня печь поддымливает…

– «Поддымливает…» Гляди, угоришь…

Я уже