Судный день - Александр Николаевич Можаев

играл уже исключительно свои песни. В них доставалось на орехи всем обитателям окрестных хуторов, и каждый мог легко угадать себя. Все людские пороки по собственному опыту были хорошо известны самому Павлу Николаевичу, поэтому его песни были жизненно достоверны.

– Дуня, сыграй об ольховских зятьях! – кричали бабы.

Но лишь затихал последний аккорд песни о весёлой и трудной доле «ольховских зятьёв», как шёл новый заказ:

– Ну-ка, двинь про наших тёщ! А то они чтой-то развеселились…

Жена Павла Николаевича, Евдокия Александровна, преподавала в нашей школе математику и за глаза её звали Константой. Как человек, занимающийся точной наукой, была она маленько пришиблена цифрами и по этой причине улыбалась редко, разве только в дни отпуска, когда математические термины давали ей небольшой роздых. Во всех жизненных проявлениях своего сурового характера Евдокия Александровна была полной противоположностью Павлу Николаевичу. Если Павел Николаевич мог лишь по самой малой причине безудержно радоваться любой мелочи, пусть то прилёту скворцов или первому снегу, был импульсивен и быстро менялся в зависимости от всяческих передряг, то все поступки Евдокии Александровны были осознанно выверены, предсказуемы и мало изменялись под давлением тех или иных жизненных обстоятельств. Поэтому для многих оставалось загадкой: как эти два антипода не только уживались под общей крышей, но ещё и умудрились родить и поднять двоих детей, один из которых стал геофизиком, а другой музыкантом.

Как человек страстный, Павел Николаевич жил ожиданием каких-то фантастических чудес. Однажды он внушил себе мысль об исключительности своих творений. Эта мысль возбуждала в нём самолюбивые мечтания и лишала покоя всех, кто имел неосторожность приобщиться к его творчеству. Часто он представлял себя то великим композитором-песенником, то певцом, то поэтом. Вдруг ему вздумалось увековечить свои поэтические опусы в печатном виде. Но то, что лихо прокатывало на хуторской свадьбе, никак не могло ужиться на страницах нашей районной газеты, имевшей славное советское прошлое и носившей в былые дни громкое название: «Путь к Коммунизму».

Своими песнями Павел Николаевич давно вынес мозги не только жене и соседям, но и всему Верхнему хутору. Тут-то его соседка Валентина Сычёва и дала ему дельный совет:

– Ты, Дуня, сутками нам докучаешь, а толку от этого никакого. Что мы тебе присоветовать можем?.. Иди через Деркул к атаману, он хочь и не такой известный писатель, как ты, но советом поможет лучше нашего.

С этого дня Павел Николаевич и наладился приходить ко мне. Лишь утро, – он уже на дворе. Если вовремя замечу его – успею спрятаться, тогда вынуждена слушать его Виктория. Она человек деликатный, терпеливый, дослушает до конца, ещё и похвалит. Ну, а если спрятаться не успею, то, как говорится в детской считалке: «Кто не схоронился – я не виноват».

Павел Николаевич достаёт из-под руки гармонь, при этом его мало интересует: есть у меня время на его концерты или нет.

– Слухай! – приказывает он и разворачивает меха.

Часа полтора он, безжалостно терзая гармошку, сыплет куплетами, от которых следовало б беречь детское ухо.

– Ну? – наконец спрашивал он.

– Хорошо… – обречённо хвалю я, с надеждой, что Павел Николаевич уже утолил свой душевный жар и сейчас, распрощавшись, пойдёт вброд через Деркул домой. Но моя сдержанная похвала, напротив, вдохновляет его.

– Тогда слухай дальше! – распахивая гармонь, торжественно произносит он.

Выдав пару сотен куплетов, он, наконец, утирает пот.

– Хочу напечатать, – говорит он.

– Флаг тебе в руки, Павел Николаевич! Под лежачий камень вода не течёт – отошли в нашу районку… – советую я.

– Уже отсылал…

– Ну и?..

– Молчат, – с грустью говорит Павел Николаевич.

Вдруг глаза его оживают, и в них вспыхивает огонёк надежды.

– Слухай, Атаман, тебя ж скрось все знают, звякни главному редактору Заверюхе… Скажи ему, что так, мол, и так… Что он там думает?..

– Хорошо, звякну… – обещаю я.

– Прямь щас звякни, – не доверяя моим обещаниям, настаивает Павел Николаевич. – Звякни, – Заверюха тебя послухает.

В надежде, что главреда Заверюхи сейчас в редакции нет, набираю номер. На беду, Заверюха на месте.

– Николай Павлович, здравствуй! Узнал?

– Здравствуй, дорогой! Конечно, узнал! – бодро отвечает Заверюха и начинает расспрашивать о моём житье-бытье.

– Да тут, собственно, не обо мне речь, – говорю я. – У меня в гостях Павел Николаевич…

Трубка тяжело вздыхает.

– Александр Николаевич, ну как я могу напечатать всё это?! – в сердцах восклицает Заверюха. – Меня же завтра с работы уволят…

– Да ну… – слабо возражаю я. – Сейчас народное творчество поощряется…

– Там же в каждой строке матюки…

– Подредактировать…

– Как их подредактируешь, когда они сами наружу лезут…

– Попробуй, Николай Павлович, – прошу я без всякой надежды на успех.

– Пробовал… Убери из текста матерные слова – весь смысл потеряется… Да и бесполезное дело, – там его матюки сами меж строк скачут…

– Ну, что он там прогоготал? – лишь закончил я разговор, спрашивает Павел Николаевич.

– Что-что… На бумаге это дело не сразу пройдёт… Ты бы, Павел Николаевич, сел бы завтра с утречка на автобус да съездил бы к нему с гармоней… – предлагаю я с надеждой, что хоть завтра буду от него свободен.

– Да я уж думал об этом, – почёсывая затылок, признаётся тот.

Утром следующего дня, едва Заверюха закончил планёрку, в его кабинет вошёл Павел Николаевич. Осмотрелся, поставил стул так, чтоб при случае Заверюха не мог свободно покинуть своё место, сел и отстегнул ремешок гармони.

– Слухай – пригодится, – уверенно произнёс он, делая первый проигрыш.

Припёртый Павлом Николаевичем, сидит Заверюха в своём кожаном кресле, как в капкане, третий час кряду, слушает его куплеты. Звонит телефон, Заверюха, перекрикивая гармонь, отвечает кому-то. Павла Николаевича это нисколько не смущало, он продолжал петь.

– Я на минутку… – словно извиняясь, говорит Заверюха и, с трудом просочившись между столом и Павлом Николаевичем, выскальзывает из кабинета.

Осмотревшись и не заметив преследования, он трусцой выбежал на улицу.

Бегство Заверюхи Павла Николаевича не смутило, он по-прежнему продолжал петь.

Приходит на следующее утро Заверюха в свою редакцию, а из его кабинета всё та же гармонь и бодрый голос Павла Николаевича. На третий день, чтоб избежать плена, звонит своим в редакцию: «Как там у нас дела? Ушёл Павел Николаевич?..»

– Всё ещё поёт, – отвечают ему. – Ни разу не повторился.

Звонит Заверюха мне – злой, как дюжина чертей в одном стакане:

– Александр Николаевич, я что тебе плохого сделал?!

– А что случилось? – делано удивляюсь я.

– Твой долбаный протеже редакцию захватил, – четвёртые сутки на работу попасть не могу! Хоть ОМОН вызывай…

– А что он поёт? – спрашиваю. – К «Дуне» ещё не приступил? «Дуня» у него всегда напоследок… – пытаюсь обнадёжить Заверюху.

– Нет, к «Дуне» ещё не подошёл, – обречённо произносит главный редактор и вешает трубку.

И всё же в