Судный день - Александр Николаевич Можаев

– Да ты что?! Какой протокол?! – орёт Кудин. – Я думал тут один Блажеёнок больной… У вас что, эпидемия?..

Я, оттеснив Кудина, становлюсь напротив лейтенанта. У того, наконец, звонит телефон, но он не спешит его брать.

– Будете много разговаривать – сейчас наряд вызову… – почему-то он грозит конкретно мне.

– Вам звонят, – вежливо напоминаю ему.

– Слушаю! Дежурный… Да. Да. Да… – меняя голос, поднимается с места. – Да, понял, разберёмся… Прямо сейчас…

Повесив трубку, мечет озлобленный взгляд в сторону Блажеёнка. И уже сменив тон, предлагает миролюбиво.

– Осмотрим машину?

– Осмотрим… – пожимая плечами, соглашаюсь я.

Дежурный, включив в телефоне фонарик, осмотрел салон, заглянул в багажник.

– Что за одежда?

– Моя одежда, – уверенно говорю я. – Я всегда в запасе вожу. Вдруг поломка – переодеваюсь…

– Понятно… Свободны. И больше так не шутите…

– Ты что, отпускаешь их?! – заорал Блажеёнок.

– А мне на основании твоего «ля-ля» задерживать их?

– А если завтра труп всплывёт?

– Ну как всплывёт, тогда и поговорим…

Вырываем из рук Блажеёнка документы, на всех парах несёмся назад.

– Слышь, Кудин, вот будет потеха, если завтра и правда какой-нибудь жмурик всплывёт, – уже весело говорит Жека.

– Он уже всплыл… – отвечает Кудин. – Вот подъедем, а Кубанéц – жмурик…

Ещё не доезжая таможни, высунувшись в окно, Жека орёт во всю глотку:

– Открывай! Открывай!..

– А где наш начальник?

– О… ваш Блажеёнок штаны меняет. Открывай!

Пограничники звонят Блажеёнку, тот долго им что-то объясняет. Наконец шлагбаум открыт, и мы, перескочив через мост, не чуя колдобин, летим к броду. Кубанéц уже не бегает и не скачет, но, на удивление, всё ещё жив. Едва держась на ногах, он мерно покачивался на одном месте. Втаскиваем в салон уже не гнущееся тело.

– Самогон! – бешено ревёт Жека.

Открываем бутылку, растираем Кубанца́ с головы до пят. Постепенно тело его мягчает и начинает приобретать розоватый оттенок.

– Внутрях всё застыло… Плесни, чтоб оттаяло… – произносит он слабым голосом.

– Будет жить! – смеётся Жека и вливает в приоткрытый рот Кубанца стопку самогона. – Как карась, не успел со льда вытаять – уже хвостом бьёт!

Кубанéц начинает дышать ровней, но процедура реанимации продолжается до четвёртой стопки. Пятую Кубанец уже самостоятельно твёрдо держал в руке.

– Что ж ты ко мне не пришёл?! – ругал его я. – До меня триста метров, а ты чуть не околел здесь.

– Ну как бы я пришёл к тебе?.. – оправдывался Кубанéц. – Вот так бы пришёл к тебе, – показывая свою наготу, разводил руками. – Пришёл бы и – «Здравствуй, Вика, я погреться…»

Всю ту зиму я, Жека и Кудин проболели, а Кубанца́ как-то пронесло, – даже насморка не было.

* * *

Тем, кто бывал в Крыму, в Коктебеле, хорошо известен бронзовый памятник у дома Максимилиана Волошина. Но мало кто знает его историю.

Мой хороший приятель, ростовский предприниматель Володя Бабушкин, был известен как большой почитатель и покровитель местных поэтов. Много книг, принесших авторам успех и славу, были изданы за его счёт. Очень любил Володя поэта Серебряного века Максимилиана Волошина. И вот однажды задался он целью поставить в Коктебеле бронзовый его памятник. Вскоре фигура поэта была отлита в бронзе, и оставалось всего лишь перевезти её в Крым и установить на положенном месте. Тут-то и начались все злоключения. Оказалось, что сделать и отлить скульптуру в дорогом металле – это сущая мелочь по сравнению с тем, что нужно добыть уйму разрешительных документов на перевозку его через границу. Целый год скитались между Москвой и Киевом всевозможные ходатайства, но все они без удовлетворения застревали в бюрократических кабинетах, и конца этой канители не было видно. Знал бы русский поэт Волошин, как, преобразившись в бронзу, трудно добраться из России во вдруг ставший нерусским Крым!

И тогда Володя Бабушкин стал искать последнее средство вернуть поэта к его же родному дому. С этим он и приехал ко мне.

– Мне не оставили выбора, – жаловался он. – Одна надежда – переправить контрабандой.

И стал обрисовывать свой план. Памятник он перегружает в мою тракторную телегу, сам порожняком пересекает границу, ждёт меня где-то в украинской степи, ну, а я какими-нибудь тайными тропами должен перевезти его к нему.

– План интересный, – отвечал я ему, – но трудноосуществимый. Во-первых, в полузамёрзшем Деркуле много воды, и брод переехать почти невозможно, и все известные дороги Украина перекопала на выходе экскаваторами.

– А если через таможню?

– Там одна беда – Блажеёнок, – говорю я и коротко характеризую «хозяина» таможни.

– Я им хорошо заплачу, – обещает Бабушкин.

– А что есть «хорошо» или «мало»? – усмехаюсь я.

– Ну, а ты сам как считаешь?

– Да я ничего не считаю. Это Блажеёнок считает. А для него самое страшное – непонятки. Вот идёт «корова» с солярой, – Блажеёнок знает, что там столько-то тонн. С каждой тонны предприниматель, перегоняющий «корову», имеет столько-то. Блажеёнок с этой суммы отстёгивает свой процент и будь здоров! Ты сколько имеешь с этого памятника?

Бабушкин засмеялся.

– Вот и скажи ему, что у тебя с этого никакой прибыли, – лишь убытки. Да у него же взрыв мозга произойдёт! Это для тебя и меня он – Волошин, а для Блажеёнка – болванка цветмета. Нет, заморачиваться с этим он не будет. Ему легче в этом деле оформить задержание и получить за него «Почётную грамоту» от начальства. А те, такие же «блаженята», как и он, отправят его на переплавку.

– Значит, и здесь облом?.. – разочарованно вздыхает Бабушкин.

– Может, облом, а может и прорвёмся… – сам с собой размышляю я. – Сложный тип этот Блажеёнок, непредсказуемый. С ним по-другому надо… Может быть, самый простой номер проскочит…

Идя на риск, Бабушкин лебёдкой перегрузил скульптуру из своего крытого форда в мою тракторную телегу, сам порожняком поехал через таможню. Договорились, что будет ждать на той стороне, на степной дороге. В это время мы с Кудином, засыпав бронзового Волошина, загрузили с горой телегу дровами. Легенда была простой: везём Кудиновой бабке дрова.

Здесь нужно сказать, что украинская таможня в ту зиму начала мёрзнуть. Раньше пограничники обогревались электричеством и не знали никаких хлопот, но, так как за него не платили, Носач распорядился отрезать провода. Вокруг этого дела разгорелся скандал, Носача обвинили в подрыве боеспособности украинских погранвойск, но он от своего не отступил. «Коль вы такие радетели боеспособности державных погранвойск, – платите за них, а у меня в бюджете денег на это нет, не всё ж время у бабушек отнимать…», – парировал он. Пока вопрос оплаты решался в больших киевских кабинетах,