Судный день - Александр Николаевич Можаев

на этом же месте была бахча. Только немца прогнали – колхоз в руинах, на коровах пахали. Председателем был Черенков Михаил Устинович, комиссованный по ранению. Ранило его под Лисичанском. Голень раздробило на части. Повезли в санитарном поезде в тыловой госпиталь, а в Чеботовке состав на долгое время застрял – с Миллерово пропускали военные эшелоны. Выглянул Михаил в окно. Видит: хуторяне на мельницу приехали. Кричит им: «Передайте Мане, пусть прибегит. Попрощаемся, а то, может, уж и не свидимся больше». Маня хватает коляску, на какой сено таскала, и бегом в Чеботовку. Сразу к начальнику медсанбата: «Отдайте мне мужа, я его сама выхожу». – «У него ранение серьёзное, специалисты нужны». – «У нас в школе госпиталь организовали – есть специалисты. А я его подкармливать буду – быстрее на ноги вскочит». Уговорила, отдали. Притянула Маня его на коляске домой, а какие тут у нас «специалисты» – только зелёнкой помазать да перевязать. Кое-как срослась у Михаила нога, а ступня на сторону вывернулась, да так и осталась. Комиссовали. Поставили председателем колхоза. А тут, куда не кинь, везде клин – разруха… А был председатель с хитринкой. Именно здесь, где единственная дорога с Луганска на Миллерово, и посадил он с дальним прицелом бахчу. Нам с Митрием Власовичем было тогда по пятнадцать лет, но в колхозе уже работали. Вызвал нас председатель к себе и говорит:

«Поручаю вам самую ответственную работу – бахчу сторожить».

Вот, думаем, нашёл «ответственную» работу, – лежи день и ночь вверх пузом и знай лишь арбузы уминай. А он говорит дальше:

«Заметите идущую машину, спрячьтесь и не высовывайтесь, как будто и нет вас. Дождитесь, когда подзагрузится – накрывайте и сигнал из ружей давайте. А дальше моё уж дело…»

А потом добавит мало тогда понятное нам:

«Глядите не проспите – одна надежда на вас… Да с переполоха не застрелите. Мне стреляные не нужны».

Всё как наказано, так и действуем. Затаились в травах, ждём. Вот едет полуторка. Притормозила. Вылез водитель. Здоровенный дядька. Стал на подножку, смотрит округ – нет никого. Соскочил и давай арбузы в кузов кидать. Только загрузился, – в кабину, а там уж два хлопца сидят:

«Всё, дядя, приехал!»

Глянул водитель, а пацанам-то всего по пятнадцать лет.

«А ну, шпана, кыш из машины, а то я вам!..»

А «шпана» двухстволочки ко лбу его подводят:

«Не балуйся, дядя. Присядь тихонечко на подножку и сиди смирненько, чтоб мы тебя не попортили. Ты нам целехонький нужен».

Влезает Митрий Власович на кабину, чтоб лучше слыхать было, – бахает пару раз. Председатель выстрелы услышал – на коня и галопом сюда. Подлетает, не слезая с коня, в кузов заглядывает. Как ахнет кнутом о землю:

«Ах, ты, сукин ты сын!.. Народное добро расхищаешь?! Десять лет!.. Десять лет за такое!..»

«Да я… Да простите… Да у меня дети…» – не скрывая слёз плачется водитель.

«У тебя дети?.. А колхозные дети тебе не дети?.. Они хлеб для тебя растят, а сами макуху едят и то не кажен день… Десять лет!.. Десять лет расхитителю…»

Плачет водитель во весь рот, молит его простить. Покричит-покричит Михаил Устинович, но смягчит своё сердце, уступит:

«Ладно, детей твоих жалко, не стану губить твою жизнь. Неделю будешь с тока на элеватор зерно возить. Отработаешь – мы тебе справку выдадим, что ты обломался и на ремонте у нас стоял…»

Радостный, что так всё счастливо обошлось, возит тот день и ночь зерно на элеватор. А через неделю, как и было договорено, выдаёт ему председатель нужную справку, жмёт на прощанье руку:

«Будешь ехать через бахчу – притормози. Там ребята для тебя уже рябеньких подсобрали, накидают в кузов, повезёшь, детишек порадуешь».

А нам прежнее задание – отловить нового шалопая. И скоро опять:

«Ах, ты, сукин сын! Народное добро расхищаешь?! Да я тебя… Десять лет! Десять лет расхитителю народного добра!..»

Бывало, наш колхоз первым по району завершал сдачу зерна.

* * *

Каждое утро, едва сходила с травы роса, с Верхнего хутора приходил моложавый старик Захарыч. Захарыча знаю давно, он наш, хуторской. Лет пять тому овдовел, зиму погоревал, а с весны Валька Сычёва, соседка Павла Николаевича, нестареющая весёлая баба, наняла его посадить картошку, так и прижился он с тех пор в примах на другой стороне границы.

– Атаман! – сиплым голосом окликает Захарыч.

Выхожу из шалаша, киваю головой.

– Атаман, я у тебя травок нарву.

– Рви, – усмехаюсь я.

– Я ж предупреждаю – не подумай, что вор… – словно оправдываясь, говорит Захарыч. – А то глянешь – шастает кто-то без спросу…

– Шастай, – смеюсь я.

Собрав целебные травы и рассортировав их по разным сумочкам, старик подходит к моему шалашу.

– Ну, что там, в родных краях, все живы?

И не дожидаясь, пока я буду вспоминать покойников, добавляет:

– Хата там моя ещё цела, не растянули?

– В отступление собрался? – улыбаюсь ему.

– Ну-у. Казаки не сдаются… – хорохорится Захарыч, но за родовой курень душа всё же болит.

– Что лечить собрался, Захарыч? – кивая на пакеты с травами, меняю я разговор.

– Я вот, атаман, медицины не признаю! – неожиданно заявляет Захарыч. – Сейчас химией лечат. Одно лечат, другое калечат…

Согласно киваю.

– А травки, они мягко действуют. Я болезни не жду – зогодя пью.

– Смотря какие травки… – сомневаюсь я. – Это вот что за трава?..

– Душица. Хохлы её материнкой зовут, – поясняет он и тут же перечисляет длинный список её полезных свойств. – А это вот корень солодки (продолжает меня просвещать). Возьми. От кашля первейшее дело!..

Захарыч откладывает мне сочные корни солодки, добавляет к ним пучок зверобоя.

– Зверобой, так тот вообще у меня не выводится. Я его вместо чаю пью. – говорит он.

– Ты, Захарыч, поосторожней со зверобоем…

– А чего осторожничать?

– На Сычиху смотреть не захочешь. Всякое доброе намерение отобьёт. Выпроводит – придётся назад в свою хату бечь…

– А-а-а, это всё басни, – машет рукой Захарыч. – Это как, знаешь, встретились два ветерана Второй мировой. «Егор, а ты помнишь, нам командир в чай порошок добавлял, чтоб мы до девок не бегали?» – «И что с того?» – «Чувствую: начинает действовать…» А ты говоришь зверобой…

Захарыч лихо мотнул головой, пошёл, усмехаясь.

– А ты куда правишься? – окликаю его. – Тебе ж через таможню ближче…

Захарыч возвращается и, как великую тайну, сообщает тихим потаённым голосом:

– Есть тут у меня окружная стёжка… Я этих всех блажеят на дух не терплю. Шагу не ступи, – найдут, до чего прицепиться… Вот и хожу круголя… Дожили, на своей земле…

– Вон чего… А я думал, ты там новую бабку себе приглядел…

– Куда мне новую, хочь бы со