Судный день - Александр Николаевич Можаев

– Кудин! Кудин!.. – кричит Людка. – Ну, смотри, Кудин, если не утонешь – придёшь ко мне гланды лечить… – грозится она.

– Ой, Люд, знала б ты, что у меня сейчас вместо гланд… – смеётся Кудин. – Будешь драть – не перепутай!..

Наконец догоняю Кудина. Теперь уже отступать поздно – где-то впереди мост.

– Что, Санёчек, испытаем судьбу на прочность? – кривится тот в улыбе.

– Держим на верхнюю перилу, – говорю я. – Если стянет – задержимся на нижней…

Кудин согласно кивает и берёт левее от центра моста. Каждый шаг даётся всё трудней и трудней, но мы уже босыми ногами ощупываем стальной настил моста; половина пути пройдена, и это придаёт силы.

Выше по течению угрожающе трещит и покачивается затор из льдин. Наползая одна на другую, хрипло скрежещут грязно-синие крыги. У меня от предчувствия беды всегда начинают неметь виски.

«Сейчас они обрушатся, и нам хана – в клочья разорвёт о перила…» – успеваю подумать я, и в это время раздаётся протяжный треск. Мы слышим шум, подобный гулу надвигающегося поезда, слышим истошный визг Натахи…

Застыв в ужасе, я вижу, как ледяной затор, круша на своём пути прибрежные тополя, надвигается на нас с диким скрежетом.

– Прыгаем за перила! – орёт Кудин.

Вслед за Кудином переваливаюсь через стальные брусья, и тут же проваливаюсь в чёрную, влекущую за собой бездну. Несомый потоком, каким-то чудом выкарабкиваюсь на поверхность воды уже метрах в тридцати от моста. Огромные крыги успели снести стальные перила и стремительно приближаются.

– Живой?.. – где-то сбоку я слышу голос Кудина.

– Кажется, потерял ботинки…

Кудин то ли рассмеялся, то ли закашлялся.

Мы уворачиваемся от небольших, догнавших нас крыг, но стылая вода отнимает последние силы, а огромная серая льдина, от которой уже не увернуться, продолжает уверенно приближаться.

«Сейчас она ударит нам в спины, подомнёт под себя, и всё…» – успеваю подумать я.

– Саня!.. Саня!.. – приводит в чувства крик Кудина. – Ложись на спину!.. Только настигнет – цепляемся за неё…

Где-то сзади нас верещит в ужасе Людка. Мы уже не видим ни её, ни Натаху – только обломки льда, да на секунду серое рыхлое небо; мутный студёный поток ещё не до конца поглотил нас, но сопротивляться ему с каждой секундой трудней и трудней.

Невесть как нам всё же счастливится ухватиться за края льдины. Окоченевшие пальцы рук уже не слушаются команд. Из последних сил отжимаемся на локтях, взваливаем полтуловища на льдину, на большее уже не хватает сил. Судорожно хватаем ртом воздух; даже на разговоры нет уже сил. Скосив глаза, замечаю, что льдину несёт к повороту, там обрывистая круча.

– Кудин!.. – на последнем издыхании хриплю я. – Задирай ноги – обрубит об яр…

Собрав последние силы, нам удаётся вырвать из воды ноги лишь за миг, как льдина, корёжа и срезая деревья, с треском врезается в обрывистый берег. На какие-то мгновения она застывает на месте, затем её начинает медленно разворачивать. Единственное спасение – тут же выбраться на берег, но нет уж мочи – едва шевелимся. Подобно слепым, обречённым на гибель щенкам, мы, не чувствуя уже ни рук, ни ног, цепляясь за какие-то ветки, хватаясь за торчащие из яра оголённые корни деревьев, в невероятных конвульсиях скребёмся вверх. Сейчас льдина уже отошла от берега, – оборвёмся, и из этой тёмной, кипящей под нами бездны нам уже не выбраться никогда.

И когда не осталось уже почти никаких надежд выкарабкаться на яр, чья-то крепкая рука хватает меня за воротник куртки и втаскивает наверх. Там, распластавшись на бурой прошлогодней траве, уже смотрит в небо безжизненно-стеклянными глазами Кудин.

– Дураки! Какие дураки!.. – слышу над собой всхлипы Натахи.

– Конечно, дураки! – шевельнулся Кудин. – Нас Людка на ночь оставляла, а мы попёрлись хрен знает куда…

«Шутит, значит живой».

Натаха срывает с моей шеи мокрые брюки, хлещет ими без разбора и меня, и Кудина.

– Дураки! Дураки! Дураки!.. – сквозь слёзы кричит она. – И ты, Сашка, такой же дурак…

– Правильно, Натаха! Саня дурак! И меня ведь сманул…

– А ты вообще идиот! – стегая мокрыми штанинами Кудина, кричит Натаха. – Хорошо, что я замуж за тебя не пошла! За Людкой горюешь? Греби к своей Людке! Вон, голосит на том берегу…

– Натаха, не дерись… – оживая, начинает неуклюже заслоняться от Натахиных шлепков Кудин. – Не пойду я сегодня до Людки – у меня все жизненно важные органы отпали. И ты, Натаха, зря тянула меня… Кирдык – к отцу Никодиму буду теперь с лёгкой душой на исповедь приходить…

Кубанец

– Кубанéц, дрыхнешь всё? – ревёт Жека.

– Отвали, Жека… Я только с суток… – натягивая одеяло на голову, слабо отбивается Кубанéц.

– То-то я вижу, ты уже на дом работу берёшь…

– Умеешь же ты задрать…

Жека «задрать» умеет. Вот и меня сегодня поднял он ни свет ни заря. По первому молодому льду переполз через Деркул.

– Собирайся!

– Куда?

– На войну!

– Наполеон на подходе?

– «Наполеон…» Кабаны вон… С осени мамке картоху выбрали, а щас твои сенокосы копают. Собирайся… Идём на кабана.

– Это вопрос, предложение или приказ? – Лазить по зимним карчам мне неохота, и я отшучиваюсь.

– Сейчас день короткий. Не тяни кота за… – торопит Жека.

С того времени, как отделилась Украина, российские земли на правом берегу Деркула никто не контролировал. Старое русло Деркула, где проходила условная граница, заросло непролазным лесом. Его многие годы никто не чистил. Украинцы побаивались влезать теперь уже в чужую державу, а россиянам не с руки было возить лес через реку. Охотники давно не заходили сюда ни с той, ни с другой стороны. И в этих буреломах расплодившееся стадо диких кабанов чувствовало себя вольготно и в безопасности.

– Живьём брать будем или стрелять? – вновь смеюсь я.

– На месте разберёмся… Каких постреляем, каких в плен возьмём, – уловив мою иронию, подыгрывает Жека.

– Это ж браконьерство, Жека.

– А картошку у мамки выбрать не браконьерство? А сенокос твой перебуровить?.. – парирует тот. – И кому платить? Кабаны-то тут ничейные, без прописки. Сегодня здесь, завтра там…

Вышли к реке. По тонкому льду переползли на другую сторону. Был небольшой мороз; неяркое белесое солнце едва просвечивалось сквозь серую пелену, затянувшую небо, и укутавший землю снег не слепил – холодно синел в далёких буераках горы.

– Вдвоём нам не управиться, – прерывая молчание, говорю я. – По тропе с двух сторон будем гнать, чтоб не сошли. Нужен третий в засаде…

Морща нос, Жека некоторое время обдумывает моё предложение.

– Кубанéц! – наконец восклицает он. – Пошли за Кубанцόм!

Таким образом, оказываемся у Кубанца́, и Жека четверть часа пытается поставить его на