Судный день - Александр Николаевич Можаев

– А где ж наши суженые? Не пора ли будить их?

– Беда с сужеными… – трагическим голосом объявляет Кудин. – Не будет сегодня молодых…

– И что ж с ними сталось? – щурится в усмешке Павел Николаевич.

– А сталось такое дело: гостей, как видите, много собралось, ночевали все в тесноте, а молодым место на печи досталось, у боровка… Измазались они сажей. Утром кинулись умываться, а мыла в доме нет… Так что, гости дорогие, выручим молодых, скинемся на мыло, а кто подушевней – может и на полотенце кинуть.

Идёт Кудин меж столов, падает со звоном в его блюдо мелочь, пока до края дошёл, насыпали и на «мыло» и на добрый рукомойник.

Наконец все в сборе, – и молодые умытые, и гости счастливые.

– А мы глянули – нет. Думали, с утра пораньше кто-то невесту украл, – смеется тётка Зойка.

– Вот же придумала!.. – гудит Павел Николаевич. – Кому ж она после ночи нужна? Раньше уводить надо было!

Вдруг у столов настоящий цыганёнок появился – мальчонка лет пяти-шести. Цыганки испытывать судьбу не стали, остались у ворот – малого прислали.

– Дяденьки-тётеньки, дайте на пропитание, – просит малец.

– Э-э, так дело не пойдёт! – говорит Кудин. – Что значит «дайте-подайте» – заработать надо!

– Я заработаю.

– А что ты умеешь?

– Могу петь, могу танцевать, и на жопе, и на пузе…

– Это дело! А какой гонорар?

– Картуз яиц насыпете?

– Свахи, что у нас с яйцами?

– Пусть даёт номер – расплатимся, – обещают свахи.

– Тогда пляши! – Кудин даёт добро.

Цыганёнок лихо крутанулся на месте, и давай выдавать кренделя, да так, что пыль выше шатра и уже не понять, где у него голова, где ноги… С диким гиком несётся вдоль столов. Не забывает и о припевках:

Эх, Наташа-Наточка, не ходи на улицу,

Оторвали тебе сиськи, оторвут и курицу!..

Пришло время расплачиваться. Стали класть в его картуз яйца, сколько не кладут – не наполняется. Как гармошка под весом растягивается подкладка – в аккурат ведро яиц и вместилось.

– Договор был, дяденька, – на всякий случай напоминает цыганенок.

– Договор – дороже денег, никуда не денешься… – качает головой Кудин и тут же торжественно смотрит на свою Светлану.

– Поняла? Это тебе не юбкой цветной вертеть!

Ах, наливайте, ах наливайте

Стаканы полные вина,

Сегодня свадьба, сегодня свадьба,

Сегодня свадьба у меня! —

подбадривает гостей Павел Николаевич. Он было завёл и свою хуторянскую, известную своими ядрёными оборотами, но Евдокия Александровна показала ему кулак.

Лучше не ругай ты меня, подружка,

А не то укушу тебя за ушко… —

подмигивая жене, меняет он песню.

Время перевалило за полдень, многие устали сидеть за столом, – самое время ноги размять.

– Не пора ли нам свах покатать, добрым людям показать? – спрашивает Кудин.

– Тачка всего одна, и та не смазана…

– Эх, хозяин-хозяин… Загодя колёса не смазал. Придётся с «музыкой» ехать…

– Так коней нет…

– Тут кони! – в один голос орут Кубанéц с Жекой.

Выкатили тачку, запрягли «коней». Грозно молотят те «копытами».

– Ой, страшно! – сокрушается тёща, которая благоразумно успела переодеться в будничное.

– Не бойся, – влезает к ней в тачку сваха, – со мной они не шибко повзбрыкивают – полтора центнера тянуть – не три пуда… Поедем, как барыни!

Барыня-барыня, сударыня-барыня!

А барыня употела – много сахару поела.

Барыня-барыня, сударыня-барыня…

Не умолкает гармонь в руках Павла Николаевича.

– Но! Пошли!

– Какой «но»? Кони не поены…

Вынесли графин, «коней» напоили, и те резво затрусили рысцой, так, что пешие едва поспевали за ними. Центральной улицей доскакали до магазина, где было много народа. На полном скаку лихо развернулись, – свахи едва не улетели в кювет.

– Тпру, нечистая сила!

– О бабы окаянные – загонят!.. Поите «коней», пока не пали…

«Коней» напоили и те враз преобразились, зафыркали, игогокнули и понесли, только уж не этой, другой улицей, мимо дома.

– Стой!.. Куда?.. Тпру-у!..

Закусили удила, несутся так, что свист в ушах. Свернули в проулок и под уклон к Деркулу. У самого берега «кони» «оборвали постромки» да в разные стороны, а тачка со свахами со всего маху в камыши. Барахтаются те в грязи, клянут «коней»:

– Куда же вас черти занесли?!

– Куда вы правили, туда и несли!..

Подошёл народ, вытянули свах, пошли обмывать их на чистое место, заодно и сами скупались. Эх, хорошо после свежей водички – самое время за стол!

– Садитесь в тачку, свашеньки, домой повезём, – предлагают «кони».

– Нет уж, хватит, пеши пойдём, а то вы ещё где-либо выватлаете нас.

К вечеру второго дня районное начальство и все станишанские гости разъехались по домам, остались лишь свои хуторяне. За столами стало просторней, и народ, разбившись на небольшие ватаги, в разных краях стола тянул свою песню. Вот и тётка Полина всхлипывает:

Напилася я пьяной, не дойду я до дому,

Довела меня тропка дальняя до вишнёвого сада.

Тут и другие бабоньки подхватили жалостливыми голосами:

Там кукушка кукует, моё сердце волнует,

Ты скажи-ка мне, расскажи-ка мне, где мой милый ночует.

Другая группа, затянув не менее жалостливую, перекричала первых:

По Дону гуляет, по Дону гуляет,

По Дону гуляет казак молодой!

А в дальнем углу шатра Павел Николаевич собрал свою компанию, и у него здесь свой репертуар:

У меня в саду шпиёны

Оборвали все пиёны

И на… в сапоги.

Сталин прав – кругом враги!

И тётка Зойка, позабыв, как в первый день отчитывала за «Уху» Павла Николаевича, уже делится своим сокровенным:

Как была я молода, да была я резва

Через хату по канату сама… лезла!

Носач с Машей, сменив свадебные наряды на повседневную одежду, подсели к нам. Маша приклонила голову к его руке, и, скосив глаза, всё так же восторженно смотрела на мужа.

– Ну, как свадьба? – наконец, позволив себе выпить, спросил Носач.

– Разве это свадьба… – кисло морщась, махнул рукой Жека.

– Что не так? – взволновался Носач.

– Тарелки все целые, никому рубаху не порвали, никто не ушёл с букетόм под глазом… Разве это свадьба…

На третий день, когда в доме Носача перемывали посуду, из шатра выносили столы и лавки, подготавливая их к развозке по адресам, во двор вошли трое: