Судный день - Александр Николаевич Можаев

– Пётр Иванович! Соловья баснями не кормят – неси второй ящик! – кричат стригали.

– А нема второго ящику, – неожиданно говорит Зынченко.

– Да ты что, хохол!.. – позабыв о субординации, кричит Кудин. – Гляди народу сколько!..

– Одного ящику хватит, щоб затравытысь, а там – свынья грязи найде…

– Ах, вон как?! – кричит Кудин. – А ну, братва, держи Дрыка!

Дружно наваливаемся на бригадира. Тот из всех сил пытается вырваться, грозит жуткими репрессиями. Тут главное в эти минуты не смалодушничать, не поддаться на его угрозы и не отпустить.

– Держите крепче! – командует Кудин и вливает в Зынченко стопку водки.

Тот отчаянно мотает головой, откашливается.

– Не дрыкайся, Дрык, – ласково говорит Кудин, наливая вторую стопку.

Вторая идёт уже легче. А когда дело доходит до третьей стопки, Зынченко перестаёт вырываться и грозить участковым.

– Вы тут сменитесь, хлопци, – уже мирно говорит он. – Нехай один держит, а шестеро заливают!

Всё, теперь он наш! Зынченко уж никто не держит, и он усаживается за общий стол.

– Ну, шо, чего сидим? Наливайте! – командует он.

– Так чего наливать-то? Ты последнюю всю допил, – говорит Кудин.

– Да вы шо?! Нема ничого? Значит так, там, в гурту, хромая вивца, вона шо день, вид отары видбивается… Так вот, еи вовки зъилы… Швыдко тягнить еи к Зойке, у ей самогон добрый. Та скажить, что для мене. Ежли обманет – накажу.

Уже в сумерках, взяв под уздцы мерина Тумана, Натаха подводит его поближе к столам. Подняв под руки Зынченко, мы поднимаем его с лавки и с трудом, уже бесчувственного, усаживаем в двуколку. Тот заваливается то вправо, то влево, то клюёт вперёд носом.

– Ой, хочь бы не выпал, не убился дорόгой… – переживают за бригадира сортировщицы.

Мы подкладываем под спину Зынченко шкуру зарезанного барана, усаживаем его поудобней, чтоб он не клонился ни в одну из сторон. Трогаем мерина.

– Не выпадет, – уверенно говорит Жека. – Туман дорогу знает – где надо, сбавит шаг…

Пока девчата убирают со столов, мы грузим в летучку тюки с шерстью. Бригадир «болен», и нам её ещё нужно сдать по накладным на склад. Наконец, уже в потёмках, все залезают в кузов и укладываются на мягкие тюки, при этом Натаха умудряется «нечаянно» скатиться под руку Кудина. Через поля и балки машина несётся к хутору, а Жека, уже порядочно охмелевший, заводит песню:

В роще моей пел соловей,

Не давал покоя он тёще моей.

Тут же песню подхватывает Кудин:

Тёща моя, слухай соловья,

Ох, и надоела ж мне дочка твоя!

Особенно любил Кудин припев:

Эх, ёлки-моталки

Просил я у Наталки

Просил я у Наталочки своей! —

во всё горло орал он.

Тут и Натаха не оставалась в долгу, подхватывала:

На тебе, на тебе,

Не сказывай матери,

Ой, да не рассказывай жа отцу!

А чуть свет Зынченко, опухший и синий, едва держась на ногах, стучался к тётке Васятке.

– Васятка, – чуть слышно обессиленно сипел он. – Плясни грамульку, а то помру…

Тётка Васятка, зная его хворь, спешно выносила на крыльцо круглобокий графинчик с тонким горлышком, стопку и солёный огурчик. Жалостливо глядя на бригадира, вставляла в правую его руку полную до краёв стопку, в левую вкладывала огурчик.

Зынченко, качнув головой и прикрыв глаза, медленно выпивает, занюхивает огурчиком и, наконец, тяжело выдохнув, возвращает Васятке и порожнюю стопку, и не тронутый огурец.

– Спасибо, Васятка, спасла… Теперь не помру, – говорит он ожившим голосом.

– Может, повторить? – предлагает Васятка.

– Ни. Я ж не ради пьянки окаянной. Щоб не помереть…

Из запоя бригадира всегда выводила его жена Любка – наша хуторская казачка. Изо дня в день она сбавляла дозу хмельного, а Зынченко мужественно не перечил ей. Выручала работа – в бригадном колесе не расслабишься. Председатель колхоза Зынченко ценил и прощал ему его слабость. Иногда пробовал воспитывать его парторг Рогов:

– Что за вид, Пётр Иванович?! Мятый, нечёсаный, не бритый… На тебя ж люди смотрят! Какой пример ты собой несёшь? – наставлял он. – Бригадир должен быть чисто выбрит и…

– Слегка пьян… – добавлял Зынченко.

Любка, спасая мужа, доводила дозу до минимальной и в заключение разбавляла водку водой так, что от неё оставался лишь запах. В эти дни Зынченко был особенно раздражён и недружелюбен, с одинаковым усердием мог обматерить любого – хоть скотника, хоть парторга. И лишь переболев, он становился прежним привычным для всех ироничным и «хитрым хохлом».

* * *

Только заканчивалась стрижка, Зынченко уже у двора Кудина.

– Что, Иваныч, плеснуть? – предлагает тот.

– Ни, Боже упаси… – мотает головой Зынченко. – Я вже оздоровив…

– Грамоту принёс? – насмешливо спрашивает Кудин.

– Нада грамота – нарисуемо и грамоту тоби. Надо мидаль – закажу в кузни мидаль… Тут дело таке, Кудин, завтра вже уборочная у нас…

– Ну, и флаг тебе в зубы, хохол!

– У мэне на три комбайна два комбайнёра, Кудин.

– Ну и что мне теперь, комбайнёров тебе настругать?

– То так, – соглашается Зынченко и тут же начинает выкладывать свои хитрые уловки:

– Я б, Кудин, до другого и не ходив. Твий покойный батька був першим комбайнёром у колхози. Вин зроду николы не отказував, а ты вись в него!

На этом Зынченко не останавливается, обязательно, как бы между прочим, добавит:

– Там уси друзи твои… Натаха кухарить буде на полевом стане…

– У меня завтрашним днём отпуск заканчивается. Хотишь, чтоб с завода меня попёрли?.. – уже не так категорично отвечал Кудин.

– Та кто ж тебэ попре с заводу? Все устроемо. Людка моя тебе больничного лыста на мисяц справить.

– Что ж она нарисует там на целый месяц?

– Та что хошь нарисуе! Хочь аборт, хочь гонорею, хочь понос, хочь золотуху…

– А «кончину» после уборочной праздновать будем? – уже соглашаясь, смеётся Кудин.

– Ну а як жа без этого!.. Вы токи хлиб убирить – буде вам и венок соломняный на шию, и праздник с гармонью… Но я на сей раз участвовать не стану, – мени и прошлого досыть… Распоряжусь дивчатам, шоб всиго наготовили, вскочу на коныка, та убигу подали, щоб не сыскали… Так што выручай, Кудин…

И Кудин выручал.

Зынченко такой обходительный только тогда, когда ему уговорить надо. А попал в упряжку, тут он уж никому спуску не даёт. По росе комбайнёры не спешат выезжать, пока штурвальные шприцуют тавотницы, бьются в карты. Тут обязательно Зынченко наскочит, давай разносить всех:

– Шо ж вы, сукины диты, до свинячего полдня тягните?! – кричит он