Судный день - Александр Николаевич Можаев

* * *

Каждый отпуск Кудин ехал «на пару недель подсобить мамке», но задерживался на пару месяцев, а то и больше. Только появится дома – уже на другой день, понукая старого хромого мерина Тумана, к нему заезжал на бидарке бригадир Зынченко.

– Здорово, Кудин! – издали кричит он.

– Здорово, хохол! – весело отвечает Кудин, который уже догадывался о цели визита старого бригадира.

– Тут ось яке дило, – вздыхает Зынченко. – Завтра стрижка овиц, а у менэ половина станкив пустуе, никого поставыты.

– Мне-то что до того?

– Кудин, ты ж у нас перший стригаль! До кого ж мени ще бичь, колы ни к тоби?.. Ты ж одын в одын – батько твий!.. Часто Митрия вспоминаю…

Тут как раз Зынченко прав, сравнивая Кудина с отцом. «Яблочко от яблоньки не далеко катится, такой же приколист, как и батя, – говорили про него в хуторе. – Он даже по приколу умудрился жениться». Было я и сам попадался на его потехи. Как-то ехали вместе из Луганска. Кудину до Ольховой, мне дальше. Вот и Ольховая, иду проводить друга до выхода. Тут Кудин оборачивается:

– Саня, я сумку забыл, ты ближе – подай.

– Какая твоя?

– Да вон она, красная…

Беру сумку, догоняю его в тамбуре, а Кудин уже на перрон выпрыгнул.

– Кудин, сумку возьми!

– На хрена мне чужая сумка? – хохочет.

А в вагоне уже шум-крик: «Сумку украли!» Как теперь перед людьми оправдаться…

– Кудин! – кричу ему вдогонку. – Я тебе морду набью!

– Не набьёшь, ты отходчивый, – скалится тот.

– Ну, так як, пособишь? – не отступает от него Зынченко.

– Я в отпуске, отдыхаю…

– Ось и добре! Копийку заробышь! А мы матери твоий в самый першей черёд по осини огород вспашемо… Выручай, Кудин. Там и друзи твои: Сашка, Женька… Натаху сортировщицей поставлю… – как бы, между прочим, добавляет Зынченко.

Ох, и хитрый же бригадир Зынченко! Знает, когда кому и что сказать. Вот, бывало, зайдёт к нему тётка Васятка – Натахина мать, давай плакаться, что замучили её простуды. «Выпиши, Пётр Иванович, хоть четверть медку на лечение». Бригадный мёд давно уж в район отправлен да меж районным начальством поделен. Но Зынченко об этом не скажет. Обнимет Васятку и расцелует: «Та ты ж моя золота доярка! Та разве ж я откажу тоби? Та на тэбе молытыся треба! Три четверти мёда!» – «Да мне и одной хватит!» – «Я казав три, значит три! Ось тоби квитанция, иды у склад получай!» Хватает счастливая Васятка квитанцию, бежит в амбары, а Зынченко уже кладовщице звонит: «Зараз к тоби Васятка придэ з моий выпыской на мёд, скажешь ий, што токи вот щас на ний и закинчился…» Приходит Васятка в склад, а там: «Вот только на тебе и закончился мёд. Что ж ты долго ходила?..» Васятка, конечно, расстроится, что мёда ей не хватило, но корит при этом только себя: «Надо было быстрее бечь!» А Зынченко только хвалит. Как же – обнял, расцеловал, золотою дояркой назвал и с мёдом не отказал, – выписал больше, чем и просила…

Если кто-то вздумает по какому-либо вопросу дозвониться до Зынченко, то дело это безнадёжно-пустое. Ещё когда проводили телефон в бригаду, он подъехал на мерине к связистам и выставил магарыч:

– Зробыть мени, хлопци, такый телефон, щоб я мог дозвонытися куды захочу, а до мэне щоб ни одна… ни могла дозвонитысь.

– Ну, раз «друзи» там будут – приду, – усмехаясь, соглашается Кудин, которому все «хитрости» Зынченко известны наперёд.

Стрижка овец в колхозе всегда негласная битва за первенство. И дело даже не в том, что первому вручат потом грамоту с Ильичом и будут чествовать на собрании, тут куда важней меж собой разобраться по рангам. Кудин, скосив глаза, посматривает на меня, я поглядываю на него: как там движется дело.

Кудин работает быстро, легко. Подвешенная на тяжёлом зачехлённом тросе машинка, как невесомая пушинка, летает в его руке.

– Са-ша! – кричит Кудин.

– Чего?

– Саша, не рви понапрасну сердце! – весело кричит он. – Будешь первым, как я помру! Это тебе не сумки по вагонам тырить, тут сноровка нужна.

Перемолчу. Только насмешливо головой покачаю.

Но негоже уступать атаману даже такому казаку, как и Кудин. И вот уже к вечеру я замечаю, как тяжелеет у Кудина рука, и, чтоб ею передвигать, он налегает на машинку всем своим телом. Всё чаще он утирает пот, и, остановив машинку, машет правой рукой. Я работаю с двух рук; поочерёдно перекидываю машинку то в правую, то в левую, поэтому мне легче.

– Куди-и-н! – теперь уж кричу я.

– Чего? – нескоро отзывается он, и голос его не такой уж бодрый, как утром.

– Есть про тебя слух…

– Какой?

– Про тебя какой слух ни возьми – все дурные. Говорят, начал ты помирать…

– Брешут… – нарочито бодро говорит он.

Но уже скоро признаёт своё поражение:

– Доживёшь до моих лет…

Хотя о каких там «летах» речь, всего-то на полгода и старше.

Каждый день, как закон, последнее руно идёт мимо кассы, «на общие нужды». Завернув в какую-нибудь тряпку, его выбрасываем в распахнутое окно овчарни. Там обязательно уже сторожит с заготовленным гостинцем либо баба Нюся, либо баба Мотя… Об этой традиции выбрасывать в окошко руно знают все, но её не в силах никто побороть.

– Глядите, чтоб Дрык не заметил… – озираясь, предупреждают сортировщицы.

Зынченко давно всё известно, но он делает вид, что не замечает этого безобразия.

На последний день стрижки, чтоб не омрачать светлый праздник «кончины» тяжким трудом, всегда оставляли самую малость овец, так, чтоб часам к десяти-одиннадцати управиться и начинать праздновать.

Ещё не умолкла последняя машинка, ещё девчата сортируют и пакуют по тюкам шерсть, а Зынченко отдаёт долгожданную команду:

– Так, хлопци, рижти барана, будемо кончину праздновать.

Жека с Кудином отбирают самого большого, но не старого барана, и пока они разделывают его прямо на шкуре, на разведённом нами костре вскипает огромный котёл.

В тени широко раскинувшей ветви тютины девчата расставляют столы и лавки. Запах дыма, кипящего мяса и приправы дурманит голову.

– Хватит! Подавай к столу! – кричат стригали.

– Хай ще покипыть, – тянет Зынченко. – Ще не зварилось…

– Горячее сырым не бывает… Подавай!

Девчата разливают шурпу по большим алюминиевым чашкам, а Зынченко тем временем достаёт из бидарки ящик водки, торжественно ставит его на стол. Праздник начался! Выпиваем по первой, второй… Не пьёт один бригадир, ему нельзя.

– Пётр Иванович, пригуби с нами, – кричат со всех сторон.

– Ни, не буду, – машет рукой Зынченко. – Довжен же хочь одын в бригади буты при памяти.

Перед каждой стопкой он говорит торжественную речь. Выделяет передовых, но и даже самому последнему