Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

вбегает в комнату, быстро, на случай, если кто-нибудь захочет его остановить, радостно вопя и прыгая вместе с Хеленой. Пани Бессерманн смеется. Ян Дорлих громко хохочет, потом Данута хватает Дзюсю за руку и кружится вместе с ней, распевая старый марш:

Эй, кто поляк, в штыки!

Или победим – или готовы

Возвести преграду из наших трупов,

Чтобы замедлить шаг исполину,

Что хочет нести миру оковы.

Эй, кто поляк, в штыки![36]

Песня, возможно, чересчур воинственна для Рождества, но детям нравится. Монек и Сала, ставшие мужем и женой за неделю до того, как покинули гетто, танцуют под нее вальс, а Суинек приглашает Цесю присоединиться, для чего ему приходится перешагнуть через катающихся по полу Хелену и Янека. А Макс хохочет.

Эта картина напоминает мне пасмурный день в горах, когда вода в озере унылого свинцового цвета. Но вот из-за туч выглядывает солнце, и все вокруг начинает искриться под его лучами.

Веселье вокруг стоит такое, что я начинаю опасаться за сохранность нашей мебели.

Потом, маневрируя между ними, я пробираюсь в спальню, выволакиваю свой мешок из-под кровати и, стараясь не привлекать к себе внимания, несу его на кухню. Там развожу огонь. Затем ставлю на него кастрюлю с водой и достаю из мешка жестянку.

Пани Бессерманн, от внимания которой никогда ничего не ускользает, подходит ко мне.

– Это не?.. – Она берет банку у меня из рук. – Кофе!

– Сюрприз! – говорю я.

Старый Хирш, не утерпев, встает с дивана, чтобы самому проследить за процессом приготовления, и запах свежесваренного кофе приносит с собой такое отдохновение, такие воспоминания о доме, что в комнате становится тише и буйное веселье сменяется журчанием оживленной беседы. Я делаю детям бутерброды из остатков хлеба и масла и зову женщин на кухню. Макс из любопытства следует за ними, и я торжественно выкладываю на стол содержимое мешка. Как воин с добытыми в бою трофеями. Сала недоверчиво притрагивается к пакету с мукой. Брови Макса ползут вверх.

– А теперь, – говорю я, – кто знает, как печь халу?

Приготовление праздничной трапезы становится коллективным делом; Суинек, Макс и даже Шиллингер, который в прежние времена всегда чистил картошку для своей жены, работают на подхвате. Пани Бессерманн никого не подпускает к изготовлению халы. Я оставляю Макса резать свеклу и веду Хелену к кладовке, где нас невозможно увидеть из окна. Там я разворачиваю куклу.

– Ой! – восклицает Хелена. – Ох!

– Святой Николай немного опоздал.

– Это ничего, – шепчет она.

– Я подумала, что, пока я на работе, она составит тебе компанию.

Хелена кивает. Прикасается к косам куклы, трогает ее красные губы, меняет положение ее рук. Потом обеспокоенно смотрит на меня.

– А как же Дзюся и Янек?

– Они не празднуют День святого Николая так, как мы, – говорю я, чувствуя себя виноватой. – Но, если ты не против, давай ненадолго ее спрячем.

Хелена кивает, целует куклу и заворачивает ее обратно. Мы возвращаемся в дом, и, пока я раскатываю тесто для печенья, а Монек Хирш громко рассказывает историю о пойманной им рыбе – с критическими уточнениями со стороны своего дяди, – из спальни доносятся ликующие возгласы. Хелена подарила Дзюсе и Янеку свой мяч, который когда-то залатал для нее пан Шимчак, а Макс, уходя из гетто, принес его в мешке на Татарскую. Втроем они тут же придумывают игру, заключающуюся в том, чтобы, ударив по мячу ногой, попасть в один из дверных проемов, и нам везет, что он ни разу не приземляется в помойное ведро или кастрюлю с супом.

Весь день в доме три на Татарской пахнет Рождеством.

Когда солнце садится, я ставлю на стол все три наши лампы, потому что это третий день Хануки. Старый Хирш сыплет на халу щепотку соли, после чего мы едим борщ с клецками, латки, консервированные груши и одну из куриц, принесенную в жертву, пока Хелена была занята игрой в мяч. Затем на столе появляется печенье в виде кривоватых звезд, поскольку у меня не было формочек для их вырезания. И когда все наедаются до отвала, тарелки убраны, а сонные дети отправлены спать, я собираю всех в общей комнате и вытаскиваю на свет свой последний сюрприз.

Водку. И целую пачку сигарет. Мой непроданный паек. Старый Хирш на радостях целует меня в обе щеки, Монек спешит за стаканами, и половина присутствующих закуривает.

Мы играем в «Угадай, что я делаю». В Яне Дорлихе, как оказалось, скрывается актерский талант. Но после того, как все выпили, внимание публики переключается на Макса, надевшего на голову кастрюлю и, вместо того чтобы представлять своего персонажа молча, произносящего остроты в адрес Гитлера с, как ему кажется, английским акцентом. Он явно изображает Черчилля, но присутствующие делают вид, будто не догадываются об этом, чтобы Макс продолжал представление. Я смеюсь до слез, а когда Хенек, лишенный чувства юмора, под конец выкрикивает: «Черчилль, Черчилль! Боже, спаси нас всех!», захлебываюсь от смеха, а Суинек, хохоча, сползает на пол.

Макс снимает с головы кастрюлю и садится рядом со мной на диван.

– У меня хорошо получилось, да?

– У тебя хорошо получилось, нет! – хихикаю я. Он улыбается и обнимает меня.

На диване так тепло и уютно, и я всех люблю.

Это чудесное чувство остается надолго. Дети играют в мяч в спальне, Хелена спит, обняв свою куклу, а я провожу ночи рядом с Максом, когда он дежурит у окна. Даже когда пани Краевская возвращается и нам снова приходится соблюдать тишину. Когда сигареты заканчиваются, надо вязать свитеры, устраивать стирку и мы снова переходим на капусту. Когда резко холодает и мне приходится ходить на работу по занесенной снегом дороге, а Хелене – взбираться в гору с тяжелыми сумками. А еще у нас не хватает денег, чтобы купить достаточно угля.

И так продолжается до того дня, пока Сала Хирш не подает от окна знак тревоги и мои тринадцать не исчезают на чердаке. Когда я открываю дверь на стук, вижу на пороге гестапо.

Эсэсовец сверяется со своим списком и произносит:

– Fräulein, нам требуется ваш дом.

24. Январь 1944

Я смотрю на эсэсовца. Его сопровождают два гестаповца. У них сердитый и одновременно скучающий вид. А я только и могу произнести:

– Что?

Офицер хмурится.

– Нам нужен ваш дом, – повторяет он по-польски с характерным немецким акцентом, как будто снисходя до моей тупости. После чего решительно заходит внутрь, и два других офицера следуют