Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

В эту ночь, лежа в постели, я перебираю в уме наши разговоры, каждую минуту, проведенную вместе с Максом. Правда ли он хотел меня поцеловать или просто утешал, потому что я была расстроена? Может быть, я все это просто придумала. Или же сама этого хотела? Что бы подумал Изя, если бы узнал, что Макс меня поцеловал?

Я не хочу никого любить. Во всяком случае, пока не закончится война.

Любовь причинит мне боль.

А потом Суинек будит меня, и я с трудом выныриваю из глубокого сна, в который провалилась неожиданно для себя. У меня болит шея. Оказывается, я спала на Максовом учебнике. Страх просыпается вместе со мной, он трепещет у меня в груди, застревает в горле. Я сажусь в кровати.

– Что случилось?

– Они подходят к дому, – говорит Суинек, – Хенек и Данута!

– Буди Макса, – отвечаю я и откидываю одеяло.

Я поцеловала Хенека в щеку, обняла Дануту, и теперь они втроем вместе с Максом тихо беседуют, сблизив головы. Макс держит руки брата в своих. Он плачет.

Мне хочется отряхнуть грязь с его волос.

Хенек тянул слишком долго, почти до самого конца. Они прятались, пока не ушел последний поезд. После этого эсэсовцы начали обходить дома, выискивая и расстреливая тех, кто в них прятался. Но Данута подготовилась к этому заранее. Она скопила немного еды. Раздобыла одежду, в которой можно будет затеряться на людных улицах.

Они решили пробираться через город после наступления комендантского часа, предоставив таким образом немцам все возможности поймать себя по дороге.

Я так рада, что они живы. Особенно рада за Макса.

Тем не менее нас теперь двенадцать. И где-то есть еще люди, которым известно, что мы здесь.

Хотела бы я знать, как долго нам удастся продержаться.

Весь день меня мучает острая боль за левым глазом; на работе Любек не замечает меня.

После смены я отправляюсь на рынок и покупаю то, что там еще осталось: четырехкилограммовый мешок мелкой картошки, немного моркови и четыре луковицы. Устало взбираюсь с покупками вверх по холму, и в груди у меня привычно трепещет страх. Может быть, именно сегодня пани Краевская позвала гестапо. Или люди из Юденрата, если они все еще живы, выдали меня. А может, эсэсовец Эрнст в краткий проблеск трезвости сообразил, что происходит у него за стеной.

Я спрашиваю себя, придется ли мне сегодня варить суп.

Когда я вхожу в дом, уставшая, с болью во всем теле, встревоженная и испуганная, Макс и Суинек суетятся возле стола, складывая грязную посуду в раковину. Они смотрят на меня. Переглядываются. Переминаются с ноги на ногу.

Вид у них виноватый.

Я сбрасываю на пол мешок с картошкой.

– Так. Кто съел масло? Я раньше думала, что это Хелена.

Они не отвечают.

– Или речь идет о сахаре? – Обессиленная, я опускаюсь на стул.

– Выпьешь чашку чаю? – спрашивает Суинек.

Я соглашаюсь. У меня трещит голова. Вода для чая уже горячая.

– Что-то случилось с Хенеком? – спрашиваю я. – Или с Данутой?

Макс садится напротив меня и качает головой.

– Дзюся?

– Нет, это…

– Хеля? – вскакиваю я со стула.

– Нет-нет, – Макс трет виски, – я хочу кое о чем тебя спросить.

Давно бы так.

– Я хочу спросить, как бы ты отнеслась к тому, чтобы… спрятать еще одного.

– Еще одного кого?

– Яна Дорлиха.

Я откидываюсь на спинку стула. Суинек заваривает для меня чай и одновременно следит за моим лицом. Я тру висок, стараясь унять боль, и вздыхаю.

– Если ему нужна помощь… то что же делать? Не думаю, что эта женщина будет ему помогать. Во всяком случае, она не будет делать это долго.

– То есть, – уточняет Суинек, – ты согласишься его принять?

– Полагаю, для них не будет разницы, повесить меня за десятерых или за одиннадцать. – Смотрю на Макса. – Мне надо сходить к этой женщине?

– Нет необходимости, – отвечает он.

– Что значит: нет необходимости?

– Это значит, что он на чердаке, – говорит Макс.

Я смотрю на Макса, потом на Суинека.

– Почтальон на чердаке?

Они кивают. Суинек ставит передо мной чашку с чаем. Я дую на чай и благодарно делаю глоток.

– Тогда скажите ему, что мы будем есть, когда я выпью чаю.

Макс откидывается на стуле.

– Ты был прав, – говорит Суинек, как будто Макс выиграл пари.

Тот поднимает глаза. Встречается со мной взглядом. Улыбается. Улыбка почти смущенная. Потом вслед за Суинеком он уходит в спальню.

Мне кажется, что Макс старается не оставаться со мной наедине.

На следующий день после работы я отправляюсь на рынок, так как у нас снова закончились продукты. На остаток денег Хирша из отложенных на эту неделю я могу позволить себе купить только брюкву и немного крупы. Я ползу в гору в сторону Татарской улицы, задавая себе вопрос, не настал ли сегодня тот самый день, когда, войдя в дом, я обнаружу, что он превратился в могилу.

Может быть, имеет смысл добавить брюкву в остаток супа, чтобы получилось больше супа?

Когда, усталая, с негнущейся спиной и порезом на руке от работы на станке, я вхожу в дом и запираю за собой дверь, Макс и Суинек встречают меня в кухне. Они переминаются с ноги на ногу, при этом вид у них такой, как у сыновей пани Краевской, пойманных с пачкой сигарет.

Я снимаю пальто и сажусь к столу. Макс садится напротив. Суинек ставит передо мной чашку с горячим чаем.

– Кто у нас на чердаке? – спрашиваю я.

– Монек и Сала, – отвечает Макс.

Кажется, из облаков вместо дождя на меня сыплются евреи.

– Они прятались на чердаке совсем без еды, с тех пор как закрыли гетто, – объясняет Суинек. – Им больше некуда было пойти…

– Но откуда они узнали, что можно прийти сюда?

Их лица принимают еще более виноватое выражение.

– Стойте. Как их фамилия?

– Хирш, – отвечает Макс после недолгого колебания.

– Простите меня! – восклицает спускающийся по лестнице старый Хирш.

Я дую на горячий чай и делаю глоток.

«Тринадцать, – думаю я. – Тринадцать евреев на чердаке».

Нацисты не смогут убить меня сильнее из-за этих двоих.

23. Декабрь 1943

Дом 3 на Татарской улице набит до отказа. Нам теперь приходится пользоваться также и второй спальней, отгородив простыней угол под уборную. Одного ведра не хватает, и Хелене теперь приходится опорожнять его по нескольку раз за день, чтобы запах не распространялся по всему дому. Чтобы попасть на чердак из второй спальни, требуется больше времени, подъем по лестнице стольких людей также удлиняет