Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

– Она ушла!

Я, не вставая, протягиваю руку и открываю ведущую на чердак дверь.

Первыми в кухню заходят куры, а за ними гуськом спускаются по лестнице мои евреи. Они слышали почти все и очень встревожены.

– Простите! Простите меня! – восклицает старый Хирш. У него снова начинает отрастать борода. – Я тысячу раз сказал, что прошу меня извинить!

Макс, потирая макушку, садится на стул рядом со мной.

– Фуся, ты знаешь Яна Дорлиха.

Я сидела, закрыв лицо руками; теперь отвожу их.

– Что?

– Он был у нас почтальоном. На Мицкевича.

Пан Дорлих. Я забыла. Сама не понимаю, как могла забыть, хотя, кажется, знала его только по фамилии. Неудивительно, что он знает. Он, вероятно, был знаком с почтальоном, которому заплатили Шиллингер и Хирш за то, чтобы вывез их из гетто. Я смотрю на Макса.

– Что же теперь делать?

– Я не знаю. Мы можем только надеяться, что с ним все в порядке.

Теперь к моему страху присоединяется чувство вины.

Затем Макс берет в руки фотографию эсэсовца.

– Ого! – говорит он. – Здорово. Думаю, это сработает. Просто отлично.

Он знает, для чего это нужно, и очень доволен. А я раздосадована.

– Любек идет! – сообщает Хелена.

И восемь человек снова должны карабкаться по лестнице на чердак. Все, кроме Макса. Он смотрит на лестницу. Встречается со мной взглядом. И идет в спальню. Слушать. Хелена следует за ним и прикрывает за собой дверь. У нее под подушкой спрятан зубоврачебный учебник.

Меньше всего мне хотелось бы, чтобы это случилось сегодня вечером.

Любек пытается открыть дверь, но она заперта.

– Подожди минутку! – Я проверяю, не осталось ли в доме чьих-нибудь вещей, прикрываю ведущую на чердак дверь и кладу фотографию возле жестянки с сахаром. После этого открываю дверь.

– Ты сегодня рано ушла с работы, – говорит промокший от дождя Любек. Он даже не здоровается.

– Мне надо было кое-куда зайти.

– Тебе, похоже, всегда надо куда-нибудь зайти, – продолжает Любек, вытряхивая пальто за дверью, вешая его на крючок и захлопывая дверь, оставив дождь на улице. – Ты меня избегаешь?

– Нет. – Я сажусь возле уполовиненного стола. Теперь в любую минуту он заварит чай и потянется за сахаром.

Знаю, что поступаю правильно. Я выбрала спасение жизней семи человек, которые сейчас прячутся у меня над головой, и еще одной – того, кто под полом. Но я страшусь мгновения, когда его взгляд наткнется на фотографию.

Любек усмехается.

– Ты, кажется, не хочешь говорить о том, о чем хочется поговорить мне.

Что мне нравится в Любеке, так это умение сразу переходить к сути дела, не затевая игры вокруг да около. Сейчас он сидит ко мне лицом, глядя мне в глаза. И спиной к фотографии. Я решаю говорить с ним без обиняков.

– Любек, ты для меня хороший друг. Но я не могу быть твоей девушкой.

– Почему?

Потому что я лгу всем и всегда. Даже тебе. Потому что меня могут застрелить в любую минуту. Потому что у меня был любимый человек, его убили и теперь я боюсь, что это снова может со мной случиться.

Я только сейчас вдруг осознаю последнюю причину.

– Потому что ты мне нравишься, – говорю громко, – но я тебя не люблю.

Вот так, Макс. Надеюсь, ты получаешь удовольствие.

Любек хмурится. К моему удивлению, он даже не вытащил сигарету.

– Все еще может измениться.

Возможно, могло бы. Но этого не случится.

Я качаю головой. Любек отодвигает свой стул, встает и поворачивается, чтобы сделать себе чай. И видит фотографию.

Его лицо каменеет.

Я обнимаю себя руками. Я знаю, что мне предстоит сделать.

– Кто это? – спрашивает Любек.

– Молодой человек, с которым я встречаюсь.

– Ты встречаешься… с одним из этих?

– Он очень симпатичный, – говорю я, думая о том, каким глупым тот парень показался мне в фотоателье. – Он… из Зальцбурга.

Любек в оцепенении разглядывает красавчика эсэсовца.

– Так это к нему ты ходила после работы?

– Иногда.

– А после ты сидела со мной за этим столом?

По правде говоря, я никогда не приглашала Любека пить со мной чай за этим столом. Но и не возражала.

В конце концов Любек поднимает на меня глаза. В них ярость.

– У него, как видно, есть деньги?

– Думаю, да, – шепчу я.

– Вот уж не знал, что ты такая дешевка.

Я моргаю, но он не должен видеть моей слабости.

– Я думал о тебе лучше. Думал, что ты лучше, чем Янука и другие девушки. Мне казалось, у тебя есть мысли в голове. А теперь я вижу, что ты такая же продажная, как они все.

Он хватает свое пальто и идет к выходу.

– Я говорил тебе, что не передумаю. Но ошибался. Все изменилось.

Он рывком открывает дверь и оглядывается назад:

– Ты мне омерзительна.

И хлопает дверью с такой силой, что трясутся стены.

Я встаю из-за стола, подхожу к двери и закрываю ее на замок. Потом прислоняюсь к ней.

Мне больно. Очень.

Сегодня был ужасный день.

Когда я открываю глаза, в кухню входит Макс; он босой, в незаправленной рубашке. Я знаю, он слышал, как ушел Любек. Я еще не успела подать сигнал тем, кто прячется на чердаке, и Макс тоже не делает этого. Он просто подходит и обнимает меня. Я плачу, уткнувшись ему в шею.

– Прости, – говорит он. – Прости.

– Он назвал меня дешевкой, – шепчу я.

– Я знаю, – гладит он меня по волосам. – Ты не дешевка. Ты лучше всех, кого я знаю.

Мне хорошо в его объятиях. Макс берет мое лицо в ладони и целует меня в лоб. Как когда-то делал его отец.

Но только его отец делал это по-другому.

От его губ, прикасающихся к моей коже, у меня перехватывает дыхание.

Внезапно все изменилось.

Мы стоим неподвижно, его пальцы у меня в волосах. Мне кажется, что Макс хочет меня поцеловать. Поцеловать по-настоящему.

Но он не может это сделать. Потому что я отхожу в другой угол комнаты, вытираю лицо и ставлю на место чайник. Макс остается стоять возле двери.

Мое сердце колотится так, будто я участвовала в забеге.

– Пойду скажу им, что можно спускаться, – говорит Макс.

– Подожди, – говорю я.

Он останавливается. Застывает.

– У тебя земля в волосах.

Он стряхивает землю с волос, а я бесцельно переставляю чайник с места на место. Вскоре сверху спускаются люди, в кухне становится тесно, и Макс в тысячный раз напоминает всем, что нужно соблюдать тишину, потому что за стенкой у нас живет эсэсовец.

Я забираю фотографию и засовываю