Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

пококетничать с торговцем углем. Видно, что ей доставляет удовольствие вертеть им как душе угодно. Мне остается лишь восхищаться ее искусством, и я думаю, что Любек мне в общем-то нравится. Но тут замечаю на руке угольщика часы.

– Неужели уже двадцать минут девятого?

Янука, наклонившись к его покрытому угольной пылью запястью и взглянув на циферблат, мгновенно забывает о флирте.

Комендантский час начинается в девять, но мой дом почти в получасе ходьбы отсюда, а Янука живет еще дальше. Нам надо торопиться.

Мы молча выскакиваем из лавки и быстро идем по тротуару. Солнце опустилось за холмы, надвигаются сумерки, и улицы пустеют. Уже нет вокруг толпы, дающей ощущение безопасности. Мы прибавляем шаг, и мешки с углем кажутся все тяжелее. Дойдя до развилки, от которой Януке надо повернуть в сторону своего дома, а мне – идти прямо в направлении Татарской, мы быстро прощаемся, но в это время два немецких солдата, шедших по противоположной стороне улицы, направляются к нам, и один из них машет рукой.

– Halt! Wer ist da?[28]

Мы с Янукой переглядываемся. Еще нет девяти.

Один из солдат молод, возможно, не старше меня; за спиной у него автомат на ремне, сбоку револьвер. Он протягивает руку, требуя, чтобы Янука предъявила документы. Опустив на тротуар мешок с углем, она начинает рыться в своей сумочке. Второй солдат подходит ко мне. Это шатен с маленькими усиками, как у Гитлера. Я даю ему свои документы.

Они мельком смотрят на наши бумаги, затем начинают что-то обсуждать. Похоже, они не говорят по-польски. И не возвращают нам документы.

Часы на запястье более молодого солдата показывают без тринадцати минут девять. Я жду, в нетерпении постукивая каблуком и глядя на котлован на месте когда-то стоявшей здесь синагоги. Солдаты смеются, обмениваясь между собой шутками. Но в их речи я улавливаю одно знакомое мне слово. Neun[29].

Девять.

Я смотрю на Януку, и она отвечает мне быстрым взглядом.

Мы попали в беду.

Немцы продолжают разговаривать, и теперь уже понятно, что о нас. Тот, что моложе, перебирает пальцами волосы Януки. Когда я говорю им, что уже почти девять, и стараюсь уйти, оставив документы у них, солдат с усиками что-то рявкает и, схватив меня за руку, тянет обратно. Янука стоит, оцепенев от ужаса.

В это время начинают звонить соборные колокола.

Молодой солдат смеется, и они отдают нам документы. На секунду мне кажется, что они собираются нас отпустить. Мы берем в руки свои мешки. Однако они крепко хватают нас за запястья и ведут по улице. В обратном направлении.

Мы попали в очень большую беду.

Мои чувства и мысли обостряются.

Улица, на которой мы находимся, мне знакома. Они ведут нас по середине мостовой, так как тротуары испещрены воронками от бомбежки. В конце находятся солдатские казармы, в них живут в основном немецкие полицейские. Но перед зданиями казарм по обе стороны улицы стоят многоквартирные дома.

Мой солдат больше не шутит. Его губы сжаты, глаза устремлены вперед, он не смотрит на меня. Он до боли крепко вцепился в мою руку. Его намерения не оставляют сомнений. Солдат, который ведет Януку, снова трогает ее волосы, зарывается лицом ей в затылок, нюхает ее. Она выгибается, и мой солдат что-то отрывисто рявкает, возможно, велит молодому прекратить.

Или подождать.

– Думаю, они не понимают по-польски, – тихо говорю Януке. Мы с ней ждем реакции с их стороны, но они лишь смотрят на нас.

– Улыбнись, – приказываю я ей, и она подчиняется.

– Смейся. – И мы обе смеемся.

Казалось бы, даже нацисты могли бы понять, что мы притворяемся, но хватка у меня на запястье чуть ослабевает.

– Мы подходим к домам, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал игриво. – Они многоквартирные, парадная и задняя двери соединены прямым коридором. Понимаешь? Засмейся, Янука.

Она смеется и в то же время отрицательно качает головой.

– Когда я досчитаю до трех, мы дадим им с размаху по лицу своими мешками. Я побегу налево, а ты – направо. Вбегаем в переднюю дверь и выбегаем с обратной стороны. Беги, как будто за тобой гонятся черти. Сможешь? Смейся.

Она громко хохочет и кивает. Я смеюсь вместе с ней. У моего солдата довольный вид.

Януке надо собрать все силы в кулак, иначе ничего не получится.

– Бей их так сильно, как только сможешь, поняла?

Она кивает, но больше не смеется. Ее глаза расширены от страха.

Я смотрю вперед, на дома, выбирая. Два из них кажутся мне подходящими. Наши шаги эхом отзываются на пустынной, тихой улице. Мы приближаемся к выбранным мною домам.

– Раз, – говорю я, улыбаясь Януке, потом смотрю вперед, – два, три…

Я внезапно хватаю мешок двумя руками и, сначала отведя его назад, раскручиваю тело, вкладывая всю силу в удар. Шлепок от мешка с углем приходится моему немцу как раз по его усикам, и он падает спиной на мостовую. Я останавливаюсь на долю секунды, потрясенная тем, что смогла сбить его с ног, и слышу пронзительный крик Януки:

– Беги!

Ее немец свалился еще раньше моего.

Я бегу. Бегу как заяц. Как ветер. Еще никогда в своей жизни так не бегала. И мое обострившееся чутье подсказывает мне расположение задвижки на двери за миг до того, как ее надо повернуть. Я, не сбавляя скорости, захлопываю за собой дверь. Бегу по темному коридору к следующей задвижке. Дверь открывается и захлопывается, и я не теряю ни секунды. Вниз по ступенькам и в переулок. Я поворачиваю направо, потом налево, надеясь, что не попаду в тупик. С улицы доносятся пистолетные выстрелы и выкрики на немецком.

«Ох, Янука, – думаю я, – пожалуйста, уцелей».

Но я не могу останавливаться. Пробираюсь дворами, петляя, сворачивая в проулки между домами, пока наконец не оказываюсь у подножия холма, от которого начинается Татарская. Я останавливаюсь в ночном сумраке, чтобы перевести дыхание. Не знаю, есть ли кто-нибудь позади меня, но, во всяком случае, не слышу погони.

Впрочем, если бы они за мной гнались, то давно бы уже застрелили.

Я вбегаю во двор и огибаю дом в темноте; если пани Краевская и выглядывает в окно, она видит лишь размытый силуэт. Я барабаню в дверь, Макс немедленно открывает, втаскивает меня внутрь и поворачивает защелку. Он, очевидно, дежурил возле окна.

– Что случилось? Что с тобой произошло?

Я прислоняюсь к двери и ловлю ртом воздух. Я задыхаюсь. Но в руках у меня мешок с углем. Я бросаю его на пол.

– Ваш молодой человек приходил, –