Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

из них ржавые гвозди, чтобы потом снова использовать их при строительстве. Он выкладывает доски на полу, как кусочки стекла для витража, планируя будущую стену. Макс встречает меня улыбкой, его рука ласково поглаживает грубую потемневшую поверхность дерева.

– Здорово, – шепчет он. – Как раз то, что нам нужно!

Он не может много говорить, но берет в ладони мое лицо и целует меня в обе щеки. Совсем как сделал бы его отец. А может, и по-другому. Пани Бессерманн раздраженно пыхтит, но Макс не обращает на это внимания. Он счастлив.

Спустя еще три дня, в мой выходной, я отправляюсь к пани Краевской и прошу у нее взаймы молоток. Рассказываю ей, что затеяла стирку своих одеял и постельного белья и мне надо вбить гвозди в стены на чердаке, чтобы закрепить на них бельевую веревку. Она не только дает мне молоток и гвозди, но даже приносит кусок веревки на случай, если мне не хватит собственной. После чего мне приходится натаскать воды и действительно перестирать белье. Хелена выносит кур во двор, один из сыновей пани Краевской начинает за ними гоняться, а Макс организует цепочку из людей, передающих доски по лестнице снизу до чердака.

Он старается стучать как можно меньше, и, когда работа закончена, новую стену невозможно отличить от старых. Отодвинув две вертикальные доски, Макс показывает мне образовавшееся за ними пространство. Он даже вешает веревки для белья.

– Я перенесу сюда хлам из второй спальни, чтобы чердак выглядел как склад всякого старья, – предлагаю я ему.

– Нам понадобится ведро на случай… ну, ты поняла… – говорит он.

Я разглядываю устроенный за стеной тайник. На одной стороне крыша скошена и заканчивается двумя окошками, впускающими внутрь немного света. У большинства прячущихся людей даже не будет возможности подняться на ноги или уединиться, летом под жестяной крышей здесь будет жарко, как в аду, но разве все это важно, когда на кону стоит твоя жизнь?

– Нам еще надо занавесить чем-нибудь окна, – говорит Макс. – Ты знаешь, что мальчики пани Краевской забираются на крышу?

– Нет. Но я уверена, что Хелена забирается. Они тебя видели?

– Возможно.

– Я достану занавески.

Правда, у меня нет на это денег. Придется опять рыться в помойках. Десять человек кормятся на две пайковые карточки, мою зарплату и деньги старого Хирша, но этого недостаточно. Пани Бессерманн не понимает, почему я не покупаю более вкусный хлеб. Старый Хирш требует сигарет.

Я не решаюсь сказать им, что продаю сигареты, которые получаю в своем пайке.

– Ты не получала весточки от Хенека и Дануты? – спрашивает Макс.

Я качаю головой. У нас есть договоренность, что они оставят пустой клочок бумаги под камнем снаружи в том месте, где расшатана колючая проволока, и это будет знак, что они готовы покинуть гетто. Я, в свою очередь, должна буду оставить под камнем заколку, чтобы показать, что получила их послание и готова их встретить.

– Он слишком долго тянет, – говорит Макс. – Он мой единственный оставшийся в живых брат и слишком долго тянет.

Весь август я каждый день хожу к условленному месту возле забора. И с августа Любек стал часто заходить ко мне домой.

– Фусин ухажер! – доносится шепот от окна, кто бы ни был в это время на дежурстве, и мне это не нравится. Восемь человек вынуждены карабкаться на чердак с занавешенными окнами и лежать не шевелясь, в полной тишине, несчастные и потные, пока Любек, сидя за моим кухонным столом, курит и беседует со мной на разные темы.

Нельзя сказать, что это вносит гармонию в нашу и без того трудную жизнь.

Но с Любеком интересно. Его родственник доставляет рыбу, завернутую в иностранные газеты, и от него Любек узнает, что немцы несут потери в войне с Россией. Что англичане дерутся с помощью американцев, хотя американцы еще и воюют с Японией. Немцы вынуждены сражаться на два фронта.

Они могут проиграть, считает Любек. Может быть, это произойдет раньше, чем они убьют всех нас, и Перемышль снова станет польским.

Любек серьезный. И он приятен на вид. Он вовсе не мальчишка, как казалось мне прежде. Я не видела, чтобы он когда-нибудь терял самообладание. И он никогда не вел себя жестоко. Только, может быть, с Янукой, потому что, как мне кажется, ей ничего не известно о его частых визитах сюда.

Макс очень сердит на Любека, что немало забавляет пани Бессерманн. Я предлагаю встречаться с Любеком где-нибудь в другом месте, чтобы обитателям дома не приходилось каждый раз прятаться на чердаке. Однако эта идея тоже не нравится Максу. И это, в свою очередь, тоже смешит пани Бессерманн.

Пани Бессерманн раздражает, что Суинек уделяет Цесе слишком много внимания. Цесе всего пятнадцать, но на вид она старше, и мы все вынуждены жить в очень тесном пространстве. Дзюся постоянно воюет с Янеком, который изводит ее, но доктор Шиллингер, вместо того чтобы вмешаться, остается безучастным, поэтому нам с Максом приходится делать это самим. Старый Хирш сидит, погруженный в размышления, втягивая в себя воздух с остатками дыма от сигареты Любека.

Я не виню Хелену за ежедневные исчезновения. Так для нее будет безопаснее. И здоровее для психики.

Но я за нее беспокоюсь.

Вечером, после того как Дзюсе случилось воспользоваться ведром на чердаке и потом подраться с Янеком, сказавшим ей, что подсматривал, – из-за чего мне пришлось соврать Любеку, будто это кот гоняется за крысами наверху, – я укладываюсь в постель рядом с Хеленой. Яркая луна льет серебряные лучи сквозь щель между шторами. Я натягиваю одеяло поверх наших голов, и Хелена кладет голову мне на грудь. От нее пахнет свежестью и детством.

– Хеля, что ты делаешь, когда я ухожу на работу? – спрашиваю я шепотом.

– Кормлю кур, приношу воду и опорожняю грязное ведро. Ты знаешь.

– Да. А что еще?

Она думает.

– Дерусь с мальчишками Краевскими. Когда они не дают мне достать воды.

Теперь мне хочется посмотреть на ее лицо.

– Что ты имеешь в виду?

– Они всегда говорят, что это колодец их мамы. Но если я не принесу воды, нашим людям будет нечего пить, потому что они не могут выходить на улицу. Поэтому мне приходится с ними драться. С мальчишками. А иногда они пытаются войти в дом, и тогда я тоже их бью.

– Понятно. – Мне надо будет поговорить об этом с пани Краевской. – А когда заканчиваешь все дела, куда ты идешь?

– В разные места.

– Ну например?

Она снова задумывается.

– На вершине холма есть разрушенный каменный дом. Вроде замка.