Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

– Правда?

Она кивает.

– Там хорошо пахнет.

– Ты играешь с другими детьми? Мальчиками или девочками?

– Нет, конечно!

Ей было бы трудно дружить с другими детьми и при этом не выдать своей тайны. Теперь это не тайна на одну или две ночи, как было на Мицкевича, 7.

– Иногда, – говорит Хелена, – я про себя играю в игру: будто мама вернулась и шьет для меня платье, а работник приносит в дом много еды…

Удивительно, но, оказывается, Хелена помнит человека, который работал на нашем поле.

– А днем, когда мама работает, я хожу в школу, поэтому знаю все слова и могу читать вывески. Я знаю много букв, но не все.

– Я могу научить тебя читать, Хеля.

Только голос, произносящий эти слова, доносится снаружи.

Я откидываю одеяло так, что поверх его оказываются наши растрепанные головы, и вижу Макса на дежурстве возле окна, откинувшегося на спинку стула.

– Хочешь? – спрашивает он.

Хелена широко улыбается, и, когда следующим вечером я возвращаюсь с работы, вижу ее каштановую голову рядом с черной Макса, склонившуюся над учебником для дантистов. Хелену не волнует содержание, для нее главное – научиться читать.

Я не осознавала, насколько ей было одиноко.

Внезапно со словами: «Фусин ухажер!» – вбегает Цеся.

Молчаливая процессия в отработанном порядке, захватив все свои вещи, поднимается в укрытие, не вспугнув даже кур. Я проверяю посуду, а Хелена вздыхает, когда Макс забирает с собой учебник. Но я вижу, что он колеблется. И в последнюю секунду, вместо того чтобы подняться по лестнице, проскальзывает в спальню.

Он прячется в другом тайнике, откуда будет слышен наш с Любеком разговор.

Я раздосадована.

Любек стучит и пытается сразу же войти, но не может, так как дверь закрыта на замок.

Нет ничего хорошего в том, что он чувствует себя здесь как дома.

Я отпираю дверь, и Любек, улыбаясь и отгоняя мельтешащих под ногами кур, направляется прямо к чайнику, чтобы поставить его на огонь.

Он говорит о небольшом возгорании на заводе, из-за которого вырубились все станки, правда ненадолго, и о том, какой после этого в цеху стоял ужасный запах. Я замечаю, что это смешно, принимая во внимание, как много дыма он вдыхает с каждой сигаретой. Он отвечает, что это совсем другое.

Мне кажется, я почти осязаю Максовы уши, повернутые в нашу сторону.

Поэтому спрашиваю, отчетливо произнося каждое слово:

– Как ты относишься к подслушиванию?

Его брови ползут вверх.

– Думаю, так же, как все. Никому не понравится, если кто-нибудь будет слушать их личные разговоры. Кто… Послушай, где у тебя сахар?

– Что? А… извини, он закончился.

– Но ведь еще позавчера у тебя была полукилограммовая пачка.

Пани Бессерманн и Цеся использовали сахар для выпечки. Макса это вывело из себя: как я смогла бы объяснить пани Краевской и этому мерзкому эсэсовцу Эрнсту, почему в мое отсутствие из трубы идет дым? И откуда такие запахи? Сказать, что это Хелена решила испечь babka?

– Мне кажется, ты ошибаешься, – говорю я.

– Нет, – настаивает Любек, – я помню.

– Это я съела, – говорит сидящая на диване Хелена. Я оборачиваюсь и смотрю на нее. Я забыла, что она здесь.

– Ты съела полкило сахара? – изумляется Любек. – Ты знаешь, сколько он стоит?

Он качает головой с пшеничной шевелюрой, но у Хелены строптивый вид.

– Стефи, тебе следует ее наказать.

«Ты еще будешь указывать, что мне делать с собственной сестрой? – думаю я. – Тем более что она умница».

– Не хочешь выйти с курами на улицу? – строго говорю я Хелене. – Мы с тобой поговорим позже.

Пока она подхватывает на руки куриц, я поворачиваюсь к Любеку спиной и губами изображаю поцелуй. Хелена расцветает, шлет мне ответный поцелуй, что Любек, скорее всего, воспринимает как дерзость, и выскакивает за дверь.

– Не хотел бы я заниматься воспитанием младшей сестренки, – говорит он. – Как думаешь, что еще она может тайком съедать?

Не знаю, что он имеет в виду: может, что она ест масло кусками?

– Ты ведь покупаешь ужасно много еды. Каждый раз, как ни приду, у тебя уже стоит новый мешок крупы. Вы просто не можете столько съедать. Что ты со всем этим делаешь?

Меня настораживает его излишняя наблюдательность.

– Продаю, – отвечаю я. – Вернее, перепродаю, чтобы выручить побольше денег и отослать их матери.

– Очень на тебя похоже, – согласно кивает Любек, закуривая сигарету. Несколько минут мы сидим молча, и я надеюсь со злорадством, что у Макса сводит ноги.

– Мне интересно, что ты думаешь, – внезапно говорит Любек, – что будешь делать, когда закончится война. У тебя есть на этот счет какие-нибудь мысли?

Отыскать семью. Но, помимо этого, у меня нет никаких идей.

Я пожимаю плечами.

– Мне хочется, чтобы ты об этом подумала, – говорит он.

– Почему?

– Потому что мне хочется, чтобы ты подумала сделать это вместе со мной. Мне хочется составить план, пусть пока не очень четкий. Но я хочу сделать это вместе с тобой.

Больше он по этому поводу ничего не говорит. Просто допивает свой чай, советует быть построже с Хеленой и уходит, оставив меня размышлять над его словами.

Больше всего я жалею, что Макс слышал наш разговор.

И, кажется, у него те же мысли. Он выбирается из укрытия и стряхивает землю со своей шевелюры, стараясь не встречаться со мной глазами. Он только произносит:

– Если продолжит сюда приходить, нас обнаружат.

Я это знаю. Но этой ночью в постели, прижавшись к Хелене, я спрашиваю себя, способен ли будет Любек сохранить мою тайну. Может быть, даже помочь мне. Но потом на память приходят слова Эмильки о немецких шпионах. Поведение Любека может быть идеальным способом для выявления прячущихся евреев.

На следующий день на работе я избегаю его, болтая с Янукой до тех пор, пока он не уходит домой. После смены мы вдвоем с Янукой идем по железному мосту, и я придерживаю шаг, чтобы Любек, если он решит снова прийти ко мне, не застал меня дома.

Я знаю, что Хелена ему не откроет.

Конечно, я ничего об этом не рассказываю Януке, но говорю ей, что мне надо зайти в угольную лавку, дабы пополнить запасы угля для плиты. Она вспоминает, что и у нее в ящике почти не осталось угля, и решает пойти вместе со мной, благо лавка для нее почти по дороге.

Мы с ней покупаем по пятикилограммовому мешку. Янука решает