Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

– Принесите ей воды, – приказывает Шиллингер, и Дзюся идет за стаканом. Суинек и Дзюся выходят из комнаты, старый Хирш с любопытством смотрит с дивана. Я вижу сидящую в уголке съежившуюся Хелену. Протягиваю к ней руку; она подходит и обнимает меня, уткнувшись лицом мне в живот.

Я представляю, какой ужас они все пережили из-за того, что я не вернулась перед комендантским часом.

Когда ко мне возвращается дыхание, я рассказываю Максу о солдатах и Януке, которой, быть может, уже нет в живых. От этой мысли меня пробирает озноб, на глаза наворачиваются слезы.

Слушая меня, Макс скрипит зубами, трет виски, затем с размаху бьет кулаком по входной двери так, что Хелена вздрагивает в моих объятиях.

– Так, – говорит он, – хватит. Я буду учить тебя боксу. Прямо сейчас.

Я уже давно заметила, что Макс стал лидером среди живущих в убежище. Доктор Шиллингер старше, он дантист с большой практикой, а Макс был у него помощником. Хирш еще старше Шиллингера. Пани Бессерманн – мать двоих детей, привыкшая командовать прислугой и другими людьми. Суинек вдвое превосходит Макса по размерам. Но, когда нужно принять какое-нибудь решение, все они смотрят на него. Если Макс говорит, что я должна научиться, как правильно бить нацистов – или кого-то другого, заслуживающего этой участи, – значит, им следует освободить пространство и принять как данность, что сейчас меня будут учить избивать нацистов.

Мы с Максом стоим в центре круга, образованного любопытными зрителями, и даже Хелена, сидя в уголке, сжала ладони в предвкушении. Если не брать в расчет ежедневную опасность, исходящую от эсэсовца Эрнста, предстоящее зрелище – это, возможно, самое интересное событие с тех пор, как за двумя курами погналась собака.

Не исключено, что Хелене хотелось бы, чтобы собаки как следует погоняли мальчишек Краевских.

Чувствую себя по-дурацки. Я очень устала и в то же время очень возбуждена. Неприятное сочетание. Но потом представляю, что случилось бы со мной, не будь у меня в руках мешка с углем, и решаю, что, возможно, это вовсе не потеря времени. Возможно, даже приятно уметь поколотить того, кто этого заслуживает. И я поднимаю сжатые кулаки.

– Первым делом запомни, – Макс говорит шепотом, чтобы не услышали соседи, – что сначала надо защищаться и только потом переходить к атаке.

– Где ты научился боксу? – спрашиваю я.

– В гимназии, – отвечает он. – Ты, должно быть, не застала регулярные синяки у меня под глазами. Итак, пружинь на ногах и приготовься уворачиваться…

– Ты не можешь ударить, если тебя уже ударили, девочка, – изрекает старый Хирш. Он явно наслаждается происходящим.

– Давай, Фуся, – говорит Макс, – подпрыгивай.

Я подпрыгиваю. Совсем чуть-чуть. И снова чувствую себя глупо.

Я учусь соблюдать равновесие, правильно расставляя стопы, и Макс показывает мне, как уклоняться от ударов. У меня неплохо получается. Хелена хлопает в ладоши. Мне кажется, Янек предпочел бы, чтобы Макс по-настоящему меня ударил, но тот, конечно, не собирается это делать. Он демонстрирует мне, как наносить удар.

– Большой палец сюда, – Макс складывает мою руку в кулак, – и вкладывайся в удар всем телом. Рот должен быть закрыт. Используй свой вес…

Я понимаю, что это значит. Именно так я действовала с угольным мешком. Отклоняюсь назад, использую свой вес и со всего размаху наношу Максу удар в нос.

Я вовсе не хотела это делать. Просто думала о мешке с углем.

Я вижу его ошеломленное лицо и сама испытываю шок. Хелена в ужасе прикрывает рот руками.

После паузы пани Бессерманн говорит:

– Молодец!

Янек хлопает в ладоши, а старый Хирш хохочет, не заботясь о громкости; из носа Макса, заливая рубашку, течет кровь.

Я стою позади наклонившегося вперед Макса, положив одну руку на его шею, а другой прижимая к его носу кусок мокрой ткани, и жду, когда остановится кровотечение, а Суинек наконец сжалится и прекратит его дразнить. Макс воспринимает происходящее с юмором. Ну, мне так кажется. Когда Суинек, повеселившись вволю, успокаивается, я заканчиваю отмывать лицо Макса и сажусь рядом с ним у стола. Он осторожно трогает нос. Тот слегка распух. Он приподнимает брови.

– Я вижу, ты не нуждаешься в уроках.

– Прости. Я потеряла контроль.

– Это мое наказание за то, что подслушивал. Я это принимаю.

Упоминание о Любеке останавливает разговор.

– Он тебе нравится, Фуся? – спрашивает Макс после паузы.

– Да.

Макс хмурится.

– Как друг, – добавляю я.

– Ты не сказала ему об этом, когда он просил тебя выйти за него замуж.

– Я не думаю, что он именно это…

– Нет, как раз это он и имел в виду.

Мне не хочется это признавать.

– Раз ты относишься к нему серьезно, нужно будет сделать выбор. Потому что, если он все время будет сюда приходить, тебе придется доверить ему нашу тайну. Думаешь, ему можно доверять?

Я не знаю.

– Чего бы ты хотел, Макс?

– Ох, Фуся, – говорит он, ощупывая свой нос, – сейчас не время спрашивать меня о том, чего бы я хотел. Не думаю, что тебе это понравится. Просто… помни, что стоит на кону.

Мне не нужно об этом напоминать. Но я лежу без сна рядом с Хеленой и все равно думаю о нашем разговоре. И я все еще не сплю, когда Шиллингер сменяет пани Бессерман у окна.

Следующим утром по дороге на работу я вижу, как вешают человека. Рядом с установленной на рыночной площади виселицей стоит караул из немецких солдат и эсэсовцев. Половина Перемышля собралась, чтобы присутствовать при казни.

Его повесили за укрывательство евреев.

Я бегу на завод. На железном мосту мне на шею бросается Янука. В нее стреляли, и она убегала на такой скорости, что со всего размаха врезалась в заднюю стену, вместо того чтобы выскочить в дверь. Как бы то ни было, ей удалось скрыться.

Она говорит, что не представляет, как быть, если эти солдаты снова попадутся на нашем пути. Что мы будем делать?

А у меня перед глазами стоит виселица на рыночной площади с дергающимися в предсмертных конвульсиях ногами повешенного на легком летнем ветерке.

И я знаю, что не вправе посвятить Любека в свою тайну.

Мне трудно сосредоточиться. На одном из станков по моему недосмотру водяной насос остался без воды. На этой неделе я почти каждый день не выполняю норму.

Любек присоединяется ко мне на железном мосту во время каждого перерыва, и кажется, что все остается по-старому. За исключением того, что он еще пристальнее наблюдает за мной. В пятницу, когда Янука возвращается в цех, он спрашивает:

– Ты