Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

Чойбалсан и снова рассмеялся. — Наливайте! Будем пить. Вижу, что наш дывынтендант и трезвый умеет составить компанию. Держитесь меня, ребята, ни в чем не будете иметь отказа. — Он выпил и снова стал хвастаться. — Дни Гэндэна сочтены! — определил он судьбу Пэлжидийна Гэндэна, до сих пор занимавшего пост премьер-министра Монголии, у которого Чойбалсан служил заместителем, хотя маршал пользовался куда большей славой и уважением в монгольском народе. Судя по всему, дни премьер-министра и впрямь были сочтены. В декабре тридцать пятого Сталин вызвал Гэндэна в Москву и стал ругать за то, что он не выполняет его требований. В частности, начать борьбу с буддизмом, мешающим внедрять идеи марксизма-ленинизма, но упрямый монгол стоял на своем, заявляя, что Ленин самый великий человек в истории, но и Будда самый великий, и Будда с Лениным равновеликие. И его можно было понять, буддийские монастыри стояли против коммунистических идей, ламы монастыря Тугсбуянт подняли мятеж, который сумели подавить, но в 1932 году в монастыре Халганат началось целое восстание, охватившее всю северо-западную часть страны, самые населенные аймаки, и продолжавшееся целых семь месяцев, с апреля по ноябрь. Пришлось подавлять его большой кровью, и до сих пор население не смирилось, Будда для большинства оставался важнее Ленина. И нужно либо продолжать идти на уступки, либо начинать большой террор. Гэндэну не хотелось ни того ни другого, и сорокалетний руководитель страны с радостью бы встретил японскую оккупацию, при которой он сделался бы марионеткой и сложил бы с себя всякую ответственность за судьбу своего народа. Об этом он, напившись на приеме в монгольском посольстве, прямо заявил Сталину: «Уж лучше Квантунская армия, чем Красная! Японцы хотя бы культурная нация!» — «А мы, значит, некультурная?! — разъярился Сталин. — Вы, Гэндэн, хотите, не обижая ламства, защищать национальную независимость. Они не совместимы. У вас нет аппетита борьбы с ламством. Когда кушаешь, надо кушать с аппетитом. Необходимо проводить жесткую борьбу с ламством путем увеличения разного налогового обложения и другими методами. Понятно?» Увидев его гнев, Гэндэн испугался, но алкоголь возымел свое действие, и он — не алкоголь, а Гэндэн — возомнил себя новым Чингисханом. Или Батыем, завоевавшим Русь. «Кто ты такой, Сталин? — набросился он на вождя советского народа. — Чертов грузин, сделавшийся новым русским царем!» И хотел влепить Сталину пощечину, но промахнулся и лишь выбил у него изо рта трубку. Скандал неслыханный! Советский вождь со времен подзатыльника, полученного в 1927 году от охранника-троцкиста, давно уже отвык от подобного обращения. А тут какой-то пьяный хам... Или хан... Да и не хан вовсе, не потомок Чингисхана, ничтожество, назначенное на должность правителя Монголии самим же Сталиным после убийства предыдущего премьер-министра Жигжиджава. По возвращении Гэндэна из Москвы на пленуме ЦК Монгольской народно-революционной партии Чойбалсан отстранил его от власти и временно назначил Анандына Амара, который тоже выступал против ввода советских войск, но не так рьяно, как Гэндэн.

Зная эту историю, можно не удивляться хвастовству Чойбалсана, что дни Гэндэна сочтены и скоро он, Чойбалсан, станет монгольским даргой. Да и созвучие вполне подходящее: Чингисхан — Чойбалсан. Даже количество букв одинаковое. И, поглядывая на хмельное лицо маршала, в котором волны радушия сменялись волнами суровости, Павел Иванович думал, что, быть может, Чингисхан выглядел точно так же и был столь же эмоционально изменчив.

Впрочем, с Чингисханом русские не встречались, и Драчёв стал представлять себе, что он Александр Невский в гостях у хана Батыя. И кстати, он где-то читал, что Александр Невский тоже не употреблял спиртных напитков, не случайно до революции существовало Александро-Невское общество трезвости. Почему его закрыли большевики?

— Он и сейчас против того, чтобы здесь была Красная армия, сволош! — кипятился Чойбалсан, ругая Гэндэна. — В открытую заявляет, что лучше пусть придут японы! — И маршал исторгал из себя ядреные русские слова, никоим образом не имеющие истоков в монгольском языке.

Потом он снова объяснялся в любви к гостям из России и обещал все для них сделать. «Вот так и хан Батый ласкал Александра Невского, а потом взял да и отравил, — думал Павел Иванович, чувствуя исходящую от Чойбалсана древнюю звериную сущность, видя искры лукавства, мерцающие в глазах монгольского маршала. — Оказывает знаки уважения и дружелюбия, а потом резко встанет, выхватит из-за пояса кинжал да и перережет гостям глотки двумя ловкими, отточенными и молниеносными движениями».

Уходили гости — Шипов заметно пьяный, да и Драчёв слегка баярлала. С чего бы? С кумыса, которым он чокался и пил вместо архи? Не зря же его называют молочным вином. Штук десять пиал он выпил точно. В одной — градус, в другой — второй градус, в третьей — третий, эдак и набралось на рюмку водки. Смешно, ей-богу!

Простившись с Чойбалсаном, Шипов обратился к Драчёву:

— Слушайте, дивинтендант, я только сейчас понял, как важно знать обычаи. Я-то думал, Монголия встала на путь новой жизни и все традиции побоку. Но если даже Чойбалсан... Научите меня традициям монголов.

— Охотно, — игриво ответил Павел Иванович. — Допустим, вы идете в гости в монгольскую семью.

— Так-так? — живо откликнулся Василий Федорович.

— Ни в коем случае не берите с собой лопату.

— Лопату?

— У них это считается самым страшным оскорблением хозяев. Лопатой вы показываете, что желаете им, чтобы они ушли в землю. И вообще никаких землеройных инструментов.

— Да я вообще с лопатой ни к кому в гости не хожу, — удивился комбриг. — А у вас особенное чувство юмора, как я погляжу! — И он отправился в офицерское общежитие, а Даваа повел Драчёва в квартиру в новом доме на широком проспекте Сухэ-Батора, где дивинтенданта встречали жена и девочки, до сих пор занимавшиеся благоустройством нового жилья.

— Ну что, папа, все лала? — спросила Ната.

— Лала, — ответил отец.

— У-у? — спросила Геля.

— У-у.

Глава двадцать седьмая

Товарищ Колбасан

И началась новая жизнь, необычная, монгольская. Конечно, для экзотики не хватало, чтобы их поселили в юрте, но и без юрт хватало приятных неудобств.

Русская колония возникла в Урге — как до 1924 года назывался Улан-Батор — еще в XIX веке, после открытия российского консульства, и состояла из купцов, в основном занимавшихся заготовкой и продажей рыбы, овечьей и верблюжьей шерсти. Русские, живущие в Монголии, стали называть себя монголёрами. Они учили местных жителей сеять хлеб, косить траву, носить зимой валенки,