Нечистые слова. От заговоров до мемов: как русский язык хранит историю - Сергей Владимирович Жарковский

так и называется ««Плачи похоронные, надгробные и надмогильные». Другими словами, несмотря на многовековое давление Церкви, жели практиковались как минимум до середины XIX века, а ученый собирал материал, что называется, «в поле».

Если судить по этому изданию, на каждый этап похорон был отдельный плач: когда покойника выносили из дома, когда заносили в церковь, выносили из церкви, на погосте, по возвращении домой, для вдов, при похоронах сына, дочери, отца, матери, обращение к женщинам, пришедшим на поминки, к родителям покойного, прочим родственникам и так далее… Вот, например, как выглядит плач матери по умершему сыну в записи Барсова, но уже в «причесанной» — современной, а не дореволюционной орфографии:

Я состряпала стряпню да суетливую,

Уж я сладила обеды полуденные;

Разсветись да ты, яра моя свечушка,

Да ты стань-востань, больно мое дитятко,

По-старому, кормилец мой, по-прежнему

За дубовый стол садись да хлеба кушать!

Ты возрадуй нас, родителей желанных,

Взвесели своих любимых сродчев-сродников,

Как до этой поры да было времечко,

До сегодняшня Господня Божья денечка.

Несмотря на глубокую укорененность, ритуальный плач, сохранявший оттенок языческого культа предков, вызывал резкое неприятие православной Церкви. Яркое свидетельство тому — вопросы из «исповедников». Исповедник — это специальное руководство для священников с перечнем грехов и вопросов, которые требовалось задавать на исповеди. Уже сам факт наличия в них пунктов о плаче показывает, насколько практика была распространена и какой считалась проблемной. Вопросы же звучали так: «Или по мертвом плакал если без меры и власы терзал еси?», «Или по мертвом плакал много?» Был здесь даже особый вопрос про плач в Чистый четверг: «В Великий четверток не ходил ли еси по что в лес и в дому не творил ли какова клича и бесчестия?»

Официальное осуждение, однако, не искоренило этот языческий обряд. Как видно из постановлений Стоглавого собора 1551 года, в XVI веке в Троицкую субботу люди по-прежнему сходились на жальники — деревенские кладбища. Там они «плакались на гробах с великим воплем», а после, что особенно возмущало Церковь, могли устраивать игрища «с сатанинскими песнями». Напомню, что языческий погребальный обряд восточных славян — тризна — нередко завершался весельем.

Почему же Церковь осуждала жели? Все просто: в неумеренном плаче виделось неверие в бессмертие души, слезы не должны заслонять молитву. Из-за этого даже сегодня можно столкнуться с народным убеждением, что «долго оплакивать покойников грешно». Тем не менее в глубинке и в наше время можно увидеть, как над гробом громко и показно стенает специально приглашенная «плакальщица»: автор этих строк, будучи на деревенских похоронах, видел такое не однажды.

Заложные покойники: неприкаянные души стихий

В славянской культуре имелась особая, если можно так сказать, «тревожная» категория умерших, которую отличал особый способ смерти. Речь о так называемых заложных покойниках. Этот термин ввел этнограф Дмитрий Зеленин, автор большой работы «Очерки русской мифологии. Умершие неестественной смертью и русалки». Он подробно рассказал о вере наших предков в то, что не все души обретают покой: те, чья жизнь оборвалась трагически и преждевременно, остаются в некоем пограничном состоянии, зачастую становясь частью темных сил. К заложным покойникам относились самоубийцы, утопленники, опойцы (умершие от чрезмерного пьянства), колдуны, некрещеные младенцы, а также люди, погибшие от удара молнией.

Само название «заложные» происходит от способа погребения таких мертвецов. Их не хоронили в освященной земле на общем кладбище. Наоборот, свое последнее пристанище они находили в не самых приглядных местах в отдалении от человеческого жилья: в лесу, овраге, на обочине дороги, а иногда и в болоте. Слово «заложный» образовано от глагола «заложить»: тело укладывали в гробу лицом вниз, а яму не засыпали землей, а закладывали камнями и ветками.

Именно «неестественность» смерти и определяла дальнейшую судьбу души, которая якобы не уходила ни в рай и ни в ад, а оставалась бродить по земле. Эти неприкаянные души были тесно связаны со стихиями. Например, утопленники и вообще «водяные» покойники могли стать русалками или водяниками (водяными), замерзшие в метель присоединялись к воздушной свите бури, умершие от удара молнии превращались в огненных духов, самоубийцы, нашедшие смерть в лесу, — в лешего или блуждающий огонек. Все они не находили покоя и потому могли вредить живым, насылая болезни, засуху или, наоборот, ливни. Но также, что важно, обладали и положительной силой, влияя, скажем, на плодородие. То есть такую нечистую силу не только боялись, но и старались задобрить.

Например, в южнорусских и украинских степных регионах, где часты были грозы, особое место занимали «огненные» покойники — умершие от молнии. Их не только хоронили на месте гибели, но и почитали как неких стихийных духов, способных управлять дождем. На их могилах иногда даже молились о прекращении засухи.

На Русском Севере — в Архангельской и Олонецкой губерниях (ныне это Карелия) — особо почитали и боялись «заложных родителей», то есть умерших неестественной смертью родственников. Считалось, что они могут вредить своей же семье, если представители той не соблюдают определенных запретов или не оказывают погибшим символических знаков внимания.

Тела самоубийц могли закопать лицом вниз, проткнуть осиновым колом или вынести из дома не через дверь, а через специально проделанную в стене или под фундаментом дыру, которую затем закладывали камнями (вот вам и еще одна «заложность»). Все это делалось, чтобы умерший не нашел дороги назад домой и не тревожил потом живых. Если вы обратили внимание на осиновый кол и то, что мертвый может восстать, и подумали о вампирах, то это не совпадение. Именно таким образом, считалось, и появляются упыри.

Правда, упырем мог стать не только заложный покойник. Ряды восставших мертвецов также пополняли люди, рожденные от нечистой силы, умершие, через гроб которых перескочила черная кошка, и покойники-колдуны. Наши предки верили, что по ночам упырь встает из могилы и в облике налитого кровью мертвеца убивает людей и животных, иногда высасывая кровь. Существовали даже поверья о целых селениях упырей. Так что не надо думать, будто истории о вампирах — это какое-то европейское изобретение. Будь на Руси кинематограф, тут могли бы снять свои «Сумерки».

Однако ж вернемся к нашим заложным покойникам. На территории нынешней Центральной России их часто ассоциировали с «заложными» кладбищами — убогими домами или скудельницами. В такие места свозили тела умерших неестественной смертью в течение всего года, чтобы потом массово похоронить в особый день, обычно в Семик — четверг на седьмой неделе после Пасхи. Такое массовое погребение как бы подчеркивало статус отверженных.

Отдельно хочется остановиться