Нечистые слова. От заговоров до мемов: как русский язык хранит историю - Сергей Владимирович Жарковский

Интересно также, что из каравайного теста пекли и длинную булку — «яловицу». Это название (от «яловой», то есть не дающий приплода) метафорически указывало на «поводок», который «привязывает» молодую жену к новому дому. Саму яловицу подружка невесты и дружок жениха разрывали пополам и оставляли каждый у себя. Две эти доли символизировали равновесное счастье у семей новобрачных.

Название «каравай» как обозначение главного свадебного хлеба известно преимущественно восточным и южным славянам (русским, украинцам, белорусам, болгарам). У западных славян аналогичную роль чаще играет «колач» (koláč), хотя термин «каравай» также встречается в Восточной Польше.

Процесс создания каравая был окружен множеством ритуалов. Тесто для него замешивали в специальной посуде — «каравайнице» (на Устьянщине в Архангельской губернии так называли сосуд для ржаного теста) — или выпекали в конической форме, которая также называлась «каравайник». За процессом следила уважаемая женщина — «каравайница» или сваха, а помогали ей молодые замужние женщины, часто исполнявшие при этом особые «каравайные песни». Участвовали в обряде и мужчины: «каравайниками» или «коровайниками» также называли тех, кто сопровождал жениха с караваем в церковь и обратно.

В южнорусских селах выпечку украшали шишками и цветами из теста, которые символизировали пожелание новой семье иметь много детей. В сибирских деревнях был обычай делиться караваем со всей общиной: считалось, что это распространяет благодать на присутствующих.

Само слово «каравай» могло означать не только хлеб, но и этапы свадебного пира. Например, в Воронежской губернии после основных торжеств у молодых устраивали три «каравая» — большие, средние и малые пиры (или «балы») с гостями. В Тульской губернии «караваем» называли княжий пир, а в Смоленской — иногда и всю свадьбу в целом.

А еще каравай защищал молодых от сглаза и порчи. Его не просто ели — им благословляли, его делили с родней, крошки не выбрасывали, а скармливали скоту, чтобы и он был плодовит. Иными словами, вокруг каравая строилось благополучие новой семьи.

Кликуша: одержимая бесом жертва семейного произвола

Тихая церковная служба в глухом селе. Вдруг молитвенная тишина разрывается душераздирающим криком, за которым следуют нечленораздельные вопли, лай, мяуканье или мычание. Прихожане не гневаются и не требуют вывести нарушительницу спокойствия. Напротив, на их лицах сострадание и тоска: все понимают, что кричит не сама женщина, а вселившийся в нее бес. Так в Древней Руси проявлялось кликушество — особая нервная болезнь, поражавшая в основном женщин.

Само слово «кликуша» происходит от «кликать» — «кричать, возглашать». В народных говорах глагол «кликать» означал «быть порченым, кричать в истерике», а «кликушник» или «кликушница» — человек, страдающий от этого. Первые подробные сообщения о кликушах относятся еще к началу XVII века, а своего апогея кликушество достигло в первое столетие после церковного раскола на фоне роста суеверий.

Как описывали современники, припадок кликуши был пугающим зрелищем. Женщина падала на землю, начинала биться с нечеловеческой силой, так что несколько мужчин едва могли ее удержать. Изо рта шла пена, глаза мутнели, а голосом больной, по убеждению очевидцев, говорил сам бес, изрыгая «плохие слова» и подражая крикам животных. Особенно часто такие приступы случались в церкви во время ключевых моментов литургии. Злой дух, как верили наши предки, не мог вынести святости момента и изливал свою ярость.

Общество относилось к кликушам с терпением и состраданием. Из храма их не изгоняли, а, напротив, старались помочь «выстоять» службу до момента выноса Святых Даров, когда, по поверью, вся нечистая сила обязана была смолкнуть. Для усмирения особенно буйной прихожанки мужчины могли бережно подвести ее к Царским вратам, веря, что борются не с женщиной, а с вселившимся в нее духом. После службы больную выводили на паперть, укладывали на землю и накрывали белым покрывалом или специальной скатертью. В домашней обстановке к кликушам также относились как к тяжелобольным: освобождали от труда, старались не гневить и кормить получше, опасаясь, что раздражение может спровоцировать новый припадок.

Однако это сострадательное отношение уживалось с суровыми, а подчас и жестокими практиками «изгнания беса». Наиболее распространенным способом было использование хомута, желательно снятого с потной, «уработанной» лошади. Его надевали на больную, веря, что в таком положении она точнее укажет на того, кто ее «испортил», и ответит на вопрос священника: «Кто твой отец?» (Беса в кликуше всегда называли в мужском роде — «батюшка» или «отец».) В некоторых селах методы могли быть жестче: к ногам привязывали лошадиные подковы, били по хомуту кнутом, приговаривая: «Хлещу, хлещу — беса выхлещу».

Широко применяли ладан, особенно ценился собранный из двенадцати церквей и многократно вываренный или «херувимский» — взятый в Киевских пещерах во время исполнения Херувимской песни. Но самой действенной против вселившегося беса была крещенская вода. В Вологодской губернии кликушу, раздев до рубашки, окунали в ледяную прорубь сразу после освящения, а в Орловской обливали ведрами холодной воды из подготовленной для освящения кадушки, невзирая на крики одержимой, «до дрожи во всем теле».

Для «отчитывания» приглашали особых специалистов — чаще всего немощных старичков-священников, которые пользовались в народе большим доверием. Ценились те, у кого был редкий требник Петра Могилы. Об одном попе Егоре из Орловской губернии рассказывали, что он «отчитывает даже хорошо, в церкви, над головою кликуши, семь Евангелий по семи раз читает и унимает крик сразу». Могли податься и к знахарям, правда, и те использовали «церковные инструменты»: перед сеансом зажигали лампады, держали свечи, а над чашкой с водой, куда клали крест, уголек и соль, читали молитвы. Эту воду больная должна была пить «по три зори», то есть трое суток.

Еще один интересный факт. Иногда кликушам приписывали дар пророчества и умение находить пропажи, что открывало для некоторых путь к карьере деревенской ворожеи. Однако уже при Петре Первом, в 1715 году предписывалось всех кликуш «имая, приводить в приказы и розыскивать», а в 1737 году Синод подтвердил необходимость их розыска, возложив эту обязанность на архиереев.

Этнографы считают, что часто кликушество было связано вовсе не с бесами. Истерический припадок становился единственной возможностью для жены или невестки, задавленной семейным гнетом суровой свекрови, деспотичного мужа или его отца, выразить свой протест. Для иной бездомной сироты, у которой не было выхода, нервное расстройство становилось «прямым и законным следствием роковой домашней неурядицы». Обвинив в «порче» свекровь или другого недруга, молодуха превращалась из жертвы произвола в объект всеобщего сострадания.

Как пишет этнограф Сергей Максимов, постепенно, с изменениями в самом укладе русской деревни, явление кликушества пошло на убыль. Разделы больших семей после