Нечистые слова. От заговоров до мемов: как русский язык хранит историю - Сергей Владимирович Жарковский

Пушкин же упоминал лукоморье в прологе к «Руслану и Людмиле», судя по всему, опираясь именно на поморские образы. Няня поэта, Арина Родионовна, которая рассказывала маленькому Саше сказки, была родом из Санкт-Петербургской губернии — Русский Север совсем рядом.

Мара: загадочная хозяйка зимы и ночи

Представьте себе существо, которое одновременно и олицетворяет смерть, и обещает новую жизнь. Это Мара — пожалуй, самый противоречивый и живучий образ славянских поверий. Она же Морена, Марена, Морана. Этот образ сохранялся в народных верованиях очень долго, особенно в северных регионах России и у западных славян.

Само ее имя говорит о многом: оно родственно словам «смерть», «мор» и «умирать». Ученые связывают его с праславянским корнем *mor, несущим значение смерти. Этот изначальный мрачный смысл породил самые страшные ее черты в народных поверьях.

При этом в разных регионах к Маре относились по-разному. Например, в Полесье ее представляли в основном как ночного духа, который может напустить кошмары или даже задушить во сне. В других же местностях, скажем в Курской губернии, Мару считали существом женского пола, которое обитает в доме и ночью допрядает то, что оставлено недопряденным, причем путает и рвет кудель и пряжу. В Белгородской губернии ее почитали как злое существо, воплощающее саму смерть, которое может появиться ночью у окна и одним своим дыханием наслать болезнь.

Мара также могла подменить новорожденного, подкинув вместо него свое бесплотное дитя — «морок» или «замурочку». Так объясняли внезапную смерть младенцев или их болезни.

В архангельских и олонецких деревнях слово «мара» имело другое значение — так называли всякие обманчивые видения, миражи. Там даже говорили «не марь меня», то есть «не морочь мне голову».

Но вот парадокс: та же самая Мара, несущая страх и мор, становилась центральной фигурой обрядов, которые были призваны победить смерть. Речь о проводах зимы — всем известной Масленице, а точнее, масленичном чучеле, которое и символизировало нашу Мару-Морену.

Соломенную куклу наряжали — иногда в белое платье или даже в рубаху последнего умершего в селе, украшали лентами и яичной скорлупой. Затем ее торжественно выносили за околицу и уничтожали: топили в реке, сжигали или разрывали на части. Верили, что эта жертва обеспечит хороший урожай, защитит от пожаров и эпидемий, а девушкам обеспечит скорое замужество.

На Украине Мареной называли и купальское деревце, украшенное венками и лентами, которое потом разрывали и раскидывали по полям для плодородия.

К XIX веку простые крестьяне уже не воспринимали Мару как могущественное божество. Скорее уж, как некоего мифологического персонажа, не совсем доброго, но и не абсолютно злого. Если посмотреть на записи этнографов того времени, то, скажем, в смоленских деревнях были специальные «мореные» места — обычно где-нибудь на окраине села, на заброшенных участках. Их старались обходить стороной, особенно ночью, чтобы не встретиться с Марой.

Любопытно, что сегодня, в эпоху увлечения неоязычеством, образ Мары часто упрощают, сводя его почти исключительно к ипостаси богини смерти. Однако ж Мара была необходимой частью великого круговорота, где умирание — обязательное условие нового начала. Ее ритуальное «убийство» весной было не концом всего, а залогом будущего возрождения.

Н — О

Навь: темный двойник нашего мира

В отличие от многих мифологических терминов, придуманных популяризаторами славянской культуры в XIX веке, слово «навь» — подлинное, древнее и пугающе емкое. Для славян это было не просто «царство мертвых», а иной, потусторонний мир, мир предков, теней и сил, враждебных живому. Причем он не просто существует где-то далеко, а постоянно соприкасается с нашей реальностью, особенно в определенные дни.

Само название говорит о связи со смертью. Ученые возводят его к общеславянскому корню *navь-, что означает «труп, покойник». Это слово было известно всем славянским народам — от польского, где есть Nawia, до собственно русского «Навь». Однако ж в разных регионах это понятие жило своей жизнью. В севернорусских и сибирских деревнях в заговорах от болезней можно было услышать: «Отпусти ты хворь во чисту Навь!» То есть Навь там воспринималась не как абстрактное царство мертвых, а как конкретное место, куда можно было отослать болезнь или несчастье.

Интересно, что в древних поверьях Навью называли не просто мир мертвых, а целое загробное царство, которым правил бог Велес. Где-то это место представляли как огромную зеленую равнину — пастбище, куда Велес направлял души, что со временем могли возродиться на земле. О пути в это царство хочется рассказать чуть подробнее.

Былинное название дороги из мира живых в мир мертвых — «Калинов мост». Происходит оно от слова «калить» (в смысле, что мост раскален докрасна). Отсюда же, кстати, и растение «калина» — у него красные, словно раскаленные, ягоды. Перекинут мост через реку Смородину, которая иногда называется Огненной. Смородина она тоже не от ягоды, а от слова «смрад». Короче, речка-вонючка.

В былине «Про Добрыню Никитича и Змея Горыныча» река эта огненная, смоляная, она же Пучай-река (возможно, потому, что кипящая река бурлит и вспучивается). Именно здесь, у моста и живет Змей Горыныч. Поэтому в некоторых сказках богатырь сражается с этим мифическим чудовищем именно на Калиновом мосту.

Вернемся же к Нави. В полесской традиции с этим миром связывали так называемых «навок» — это души некрещеных детей или те, кто умер неестественной смертью, то есть уже упоминавшиеся выше заложные покойники. Навки были особенно опасны в определенные периоды года, например во время русальной недели (она предшествует празднику Троицы) или в поминальные дни.

В некоторых селах Псковщины бытовало поверье, что навки могут «наваждать» — наводить морок, запутывать дороги путникам. В воронежских и курских говорах прилагательное «навейный» употреблялось в значении «бледный, мертвенный». Про человека, который выглядел нездорово, могли сказать: «Что-то он сегодня навейный такой». В этих же краях имелось выражение «навейная тоска» — состояние беспричинной грусти, которая накатывала во всяких зловещих местах: на заброшенных мельницах, у старых кладбищ, на перекрестках дорог.

Что же касается знаменитой триады «Явь, Правь, Навь», описание которой можно встретить в неоязыческих текстах, то, скорее всего, она, если так можно выразиться, новодел. Вообще, согласно этой концепции, Явь — видимый мир живых, Правь — мир богов и законов, а Навь — царство мертвых. Народные верования о Нави действительно послужили источником вдохновения для неоязыческих идей, в том числе для этой концепции из «Книги Велеса» (если что, книга эта — псевдоисторический подлог). Однако в академической среде историю про этот «тройственный союз» считают скорее поздней реконструкцией. Взгляды на