Нечистые слова. От заговоров до мемов: как русский язык хранит историю - Сергей Владимирович Жарковский

звучное имя этого зимнего праздника хранит память о весне. Эта календарная путаница коренится в глубине русской истории. По свидетельству Владимира Даля и других исследователей, изначально «овсень» (или «авсень») означал первый день весны — 1 марта, с которого до 1492 года на Руси начинался отсчет нового года. Последующие реформы — перенос новолетия на сентябрь, а затем указом Петра I на январь — сдвинули дату торжества, но не смогли вытеснить древнее название. Так весенний символ света и возрождения по иронии истории стал главным действующим лицом зимнего Васильева вечера — ночи на 1 января по старому стилю.

Само происхождение слова «овсень» (с его многочисленными диалектными вариантами: «баусень», «таусень», «усень», «тусень») представляет собой непростую головоломку со множеством версий разной степени правдоподобности. Наиболее убедительная, «световая» гипотеза возводит его к древнему индоевропейскому корню *us, связанному с горением, светом, зарей. Ученые видят здесь связь с именами богинь утренней зари — римской Авроры, греческой Эос, германской Остары. В этом случае Овсень являет собой как бы персонифицированное начало нового солнечного цикла, неважно, суточный он или годовой. Эту связь подтверждает и другое старинное название января — «просинец», то есть время прибавления, прояснения света после солнцестояния. Советский фольклорист и этнограф Владимир Чичеров отмечал, что в древней поэтике «синий» цвет мог означать «светлый, багряный», как в образе «синих молний» из «Слова о полку Игореве». Получается, термин «овсень» мог восходить к форме «у-синь», то есть «краснеющий», «светлеющий» — идеальное имя для божества поворотной точки года.

В народе же укоренилась иная, более наглядная этимология — связь с овсом. Ритуал «посевания» жилища зерном сулил хозяевам будущий урожай и достаток. Кстати, в южнорусских деревнях обычай «посевать» в ночь на старый Новый год сохранился до сих пор: дети и взрослые ходят по соседям, колядуют, разбрасывая на пороге зерно с присказками вроде: «Сеем-веем, посеваем, с Новым годом поздравляем. Открывайте сундучки, доставайте пятачки!»

Существует и третья, неожиданная версия, предложенная этнографом-лингвистом Александром Страховым: звучный возглас «Овсень!» — это искаженное за века народной традицией литургическое восклицание «Осанна!», крик ликования, которым встречали великие праздники, подобно тому как французское «Noël!» стало обозначением Рождества.

Регионы, где практиковалось «овсеньканье» или «кликанье усеня», охватывали обширную территорию — от южных губерний до Нижегородских и Оренбургских земель. Этот обряд имел свои яркие черты, отличавшие его от святочных колядований. Главной из них была уникальная манера исполнения: песни-овсени не пели, а громко и протяжно выкрикивали, почти кричали: «Усень — не песня, усень кричат». Ритуал начинался с вопросительного клича под окном или у ворот: «Авсень кликать?», «Можно ли овсень кликать?» Получив от хозяев разрешительное «Кличьте!», группа ряженых или просто сельской молодежи начинала свое величание. Этот обычай был настолько живуч и заметен, что попал в церковные документы XVII века, осуждавшие московский обычай «в навечерии Рождества Христова кликать коледы и усени».

Песни-овсени были разными. Если классические колядки чаще славили всю семью, то в нашем случае обычно практиковались величания для каждого домочадца, особенно хозяина и его старших сыновей, от чьего благополучия зависело процветание всего дома. Кроме классических поздравлений, имелись и песни в формате вопрос-ответ. Вот, например, песня, записанная этнографами в Белгородской области:

Ой, Овсеня! Прыг, прыг, козлик.

Ой, Овсеня! — Че ты прыгаешь?

Ой, Овсеня! — Брусок ищу.

Ой, Овсеня! — На что брусок?

Ой, Овсеня! — Косу точить…

Иногда в этих текстах проступала и древняя, возможно мифологическая, подоплека образа. В одной из обрядовых песен Овсень является добрым молодцем, который едет не на коне, а на свинье:

На чем ему ехати?

На свинюшкой свинке.

Чем погоняти?

Живым поросенком.

Исследователи здесь проводят параллель с германским богом плодородия Фрейром, который в период зимнего солнцестояния выезжал на небо на щетинистом борове. Это сближение подчеркивает древнюю суть Овсеня как своеобразного дарителя плодородия, несущего из «райских стран» щедрые дары нового года и распределяющего их между людьми.

Кульминацией и обязательной частью обхода, как и в любом подобном обряде, была просьба о вознаграждении. После величаний звучали призывы вроде:

Авсень, авсень,

Подавай совсем!

Кишку да ножку в заднюю окошку.

Одаривали чаще всего символической «авсенькой» — блинами, выпечкой, специальными обрядовыми колбасками или куском пирога. Щедрость хозяев символически обеспечивала благосклонность сил плодородия на весь год. Скупость же, согласно магической логике обряда, могла навлечь беду, о чем возвещали шуточные, но грозные проклятия:

Хто ни дасть хлеба — быка из хлева!

Хто ни дасть пирога — корову за рога!

В общем, фигура Овсеня в русской традиции предстает удивительным гибридом: он зимний гость, но с весенней душой. Его название, обряды и песни сохранили в себе память о времени, когда новый год символизировал обновление природы. Овсень же пережил несколько календарных реформ, но не исчез, а лишь сменил свои одежды на более теплые.

П — Р

Подклад: не подарок, но приговор

«Подкладом» называют предмет, тайно подброшенный в чужой дом, двор или на пути человека. И все для того, чтобы навести порчу, болезнь или причинить какой-то другой вред. Откуда взялся сам термин, понятно, ведь несчастье в буквальном смысле «подкладывают». Иногда можно встретить и синоним «подкид».

В качестве такого подклада, на который навели порчу, может быть все что угодно: ржавый гвоздь, осколок стекла, иголка, скорлупа от яиц, мертвые насекомые, перья или совсем уж что мистическое, например кладбищенская земля. В детстве автора этой книги отчего-то больше всего боялись подброшенных английских булавок. Вера в это была настолько сильна, что ни один человек из числа знакомых в возрасте от шести до ста не рискнул бы присвоить себе найденную на улице или, не дай бог, на пороге своего дома булавку. А это был конец просвещенного XX века, на минуточку.

Однако ж особой магической силой и двойственным смыслом в этом плане наши предки наделяли вещи, связанные с покойниками. Так, одним из самых сильных (и страшных) подкладов считалась щепка от гроба. Ведь это предмет, по сути побывавший на грани миров и практически соприкоснувшийся с телом умершего. Также существовало поверье, что, если провести такой щепкой по следу человека, его настигнет несчастье. Иногда заговоренную щепку от гроба тайно втыкали в подушку жертвы.

Особую опасность представляли щепки от гроба заложного покойника. Предметы, связанные с их неприкаянными душами, имели свою жуткую силу.

Кстати,