Обнимаю, папа. 20 отцовских писем для поддержки, силы и вдохновения - Сергей Владимирович Парфенов

купе или выжидала, когда я настолько войду в свою русскую национальную практику, что сердечко мое не выдержит. В жизни воина смерть всегда следует по пятам. Умру так умру! Будет новое воплощение, новые уроки, новые задачи – надеюсь, еще более интересные!

Оп, этот страх я разбил на микрочастицы, но он все же не улетучился, не испарился. Значит, не оно.

Я продолжал брести по темному лесу и задавать себе вопрос: «А что за страх остался?» Ну вот мог же я просто в келье сидеть? Мог. Мог же вернуться обратно? Мог. А чего не сделал?

Да просто во мне жил страх позора! Как представил: вот все узнают, что я зассал и в лес не пошел! Не, ну это вообще бред! В Гималаи пошел, к медведю невооруженный пошел, к братве на стрелку поехал, а тут дал заднюю.

Если воин боится поражения, то он заранее проиграл. Потому что поражение – это одна из составляющих частей жизни воина. Оно может быть не только в бою – оно может быть и в личном, и в бизнесе, и в духовном, в материальном, в эмоциональном, в интеллектуальном плане. И если я никогда не терпел поражение, то что-то со мной не так. Значит, я воюю не там и защищаю не тех. Верно нащупал. Этот страх откуда-то из детства тянется… Хорошо, что тут удалось обнаружить и обезвредить.

Стало ли мне легче после моего монолога? Однозначно. Но чувство, что я перебрал все страхи и убрал их, ко мне так и не пришло. Значит, что-то еще есть. А чего еще бояться можно? Чего еще люди боятся?

Потерять любовь! Не эгоцентричную любовь, которая бывает, когда мы любим кого-то за что-то. Или любим то, что нам приносит удовольствие. Это эгоцентричная любовь. А я боюсь потерять ту самую Божественную любовь, ту любовь, которой Бог любит нас всех, независимо от того, добрые мы или злые, творим ли мы добро или творим мы зло. Он нас любит. И вот эта божественная любовь присутствует в каждом из нас. Это то состояние, когда я людей люблю, природу люблю, животных, все вокруг люблю, просто потому что оно есть. Не потому, что оно мне нравится или приносит мне пользу, а потому что оно есть.

И только пройдя через эти страхи, я дошел до глубинного своего страха, того, о котором даже и не думал, и не знал, и не догадывался… Именно он сидел глубоко внутри и не давал мне спокойно идти по темному лесу. Другие мои страхи – ничтожны и малы по сравнению с ним.

К моменту осознания я не заметил, как вышел на берег Ладожского озера и завалился от усталости на песчаный берег. До рассвета оставались еще часы, но я не спешил – время здесь текло иначе. Передо мной расстилался экран больше самого большого в мире кинотеатра, где разворачивались неповторимые картины.

Несколько часов я наблюдал за россыпью звезд, которые, будто живые, спонтанно срывались с места и, прочертив небо мгновенным светом, исчезали навсегда. Луна величественно перемещалась по небосклону, а ее отражение играло на воде, превращаясь в мерцающую серебряную дорогу. Каждое мгновение здесь было уникальным, будто сама природа разворачивала передо мной невероятный спектакль.

С первыми лучами рассвета я сбросил одежду и шагнул в Ладогу. Ледяная вода обняла тело, будто смыла всю усталость, страх и сомнения. Когда я вышел на берег, тело было свежим, а мысли – кристально ясными. Я двинулся обратно в монастырь, уже зная точно, о каком самом глубоком, самом жгучем страхе расскажу вам. Тот страх, который притаился где-то там, за пределами света, в глухой тьме леса или в бездне собственной души. И теперь я был готов произнести его вслух.

Больше всего на свете, мои дети, я боюсь перестать быть человеком. Боюсь стать черствым, бездушным, мелочным. Боюсь потерять вот ту частичку Божественной любви, которую многие во мне отмечают. Мою бескорыстную помощь, искреннее сочувствие, мое подчас безрассудное желание участвовать, выручать и даже спасать.

Вот это я боюсь потерять.

Вот это я боюсь променять на мамону[3].

Ибо нельзя служить двум господам сразу – и Богу, и мамоне.

Не бойтесь, дети мои, темных лесов и непроходимых трущоб, бойтесь потерять свою Божественную искру, ведь именно она освещает ваш путь.

Люблю, целую, ваш человечный отец.

Финальное письмо

Уважай старших.

Какая красивая фраза! Какой правильный совет! Идеально подходит для завершения книги. Громко, вычурно и про вековые истины – ведь даже в Библии написано: «Почитай отца твоего и мать: да будет тебе благо, и будешь долголетен на земле».

Священные писания, наставления учителей и указания родителей все об одном: почитай старших, слушайся, подчиняйся. Но почему-то никто толком не рассказывает, как уважать тех, в ком ты разочаровался. Тех, на кого смотрел как на Богов, но, повзрослев, прозрел.

Однажды розовые очки не выдержали столкновения с жестокой реальностью, и я увидел, что поведение моих родных далеко от эталонного, а их опека, забота, любовь – не что иное, как облачный дворец, который от дуновения правды стал земляной избушкой.

Как почитать тех, кто годами обманывал меня, предавал, совершал ужасные поступки по отношению к своему ребенку?

Как почитать отца, который, чтобы не платить алименты, написал официальный отказ от собственного сына? Который, считай, продал меня за деньги?

Как почитать отчима, от жестокости которого я убегал из дома, ночевал в подъездах и прятался в подвалах?

Потому что у меня, маленького мальчишки, не было тогда моральных сил смотреть, как избивают маму и не было сил физических, чтобы защитить ее и самого себя от бесконечных побоев.

Как почитать маму, которая, чтобы насолить бывшему мужу, лишила своего родного сына фамилии, с которой я родился, и подделала ее за взятку. Правду об этом я узнал лишь спустя 30 лет, когда поднял архивные записи в ЗАГСе.

Где среди этой грязи, обманов, предательства и насилия найти силы на уважение? Став взрослым, я смог эти поступки оценить: да, некрасиво, да, неприятно, да, больно. Но жить с этой болью я не хотел. И тут начался мой самый длинный в жизни путь: никакая Камчатка, Гималаи или Эльбрус с этим испытанием не сравнятся. Я начал путь навстречу к правде, еще не зная, что у всех она разная.

Мне нужно было вычерпать из себя всю ту боль и злость, что жила внутри. И защитить, наконец, маленького Сережу, которого родители унижали,