Обнимаю, папа. 20 отцовских писем для поддержки, силы и вдохновения - Сергей Владимирович Парфенов

Первым делом отправился в церковь.

Стоя в полумраке храма, под сводами величественного купола, я вглядывался в древние лики святых. Сердце, израненное обидами и болью лет минувших, тихо трепетало. Слова молитвы, словно птицы, вылетали из глубины души, прося дать мне силы простить боль и унижение. Я любовался, как золото иконостаса мерцает в солнечных лучах и стоило лучу коснуться моего лица, понял: небеса меня услышали. Теперь станет легче!

Легче стало, но ненадолго.

Храмы, свечи, исповеди, записки, молитвы лишь кратковременно притупляли боль. А потому я отправился к психотерапевту.

В лучших традициях нового времени мы с доктором вооружились лупами и стали рассматривать мои детские травмы. Рассматривали с позиции ребенка, родителя и взрослого. Взрослый Сергей был особенно шокирован теми картинами, что рандомно всплывали в памяти. Их было столько, что встречаться нам с психологом приходилось регулярно.

– То есть, – мой лекарь души подводит итог, – вы считаете, что их ошибки были вызваны их собственными травмами и ограниченным пониманием того, как правильно выражать любовь?

– Именно! – смиренно киваю я. – Они делали, что могли. И знаете что? Это нормально. Люди вообще странные существа. Все хотят сделать лучше, но чаще всего получается… хреново.

На сессиях с психологом я все окончательно понял: и про родителей, и про их поступки, и про причинно-следственные связи. Все понял, но ничего не почувствовал. Логические объяснения не работают как обезболивающее при сердечных приступах боли и понимания что ты – отверженный!

Отверженный своим отцом, мамой, отчимом.

Когда понял, что через голову решить проблему не получается, я рискнул попробовать через душу. Жаль, сразу не сообразил после каждой практики отпускания и медитации на любовь сажать дерево: тогда в России появилась бы новая Сибирская тайга – самый большой лес на Земле.

Но надо отдать тому опыту должное: на пути мне встречались сильные учителя. Например, мне посчастливилось познакомиться с Дмитрием Троцким. Он приехал в Санкт-Петербург проводить семинар. Дмитрий рассказал мне о технологии матрешки, где самая маленькая – это я сам, потом идет матрешка больше – мои родители и дети, далее – социум, еще дальше – весь мир. И если самая маленькая матрешка наполнена злостью, ненавистью, претензиями, то, соответственно, все остальные матрешки тоже искажаются: становятся кривыми, уродливыми, безобразными.

После этого я решил перестать бегать по церквям и консультациям, а один на один поговорить со своей маленькой матрешкой. Лучший способ для этого – исцеляющие письма своим родителям.

Как только рассвет касался подоконника мягким светом, я уже сидел за старым деревянным столом. Передо мной чистые листы бумаги и ручка, которую я машинально крутил в пальцах, словно проверяя ее готовность к новому потоку мыслей. Не сломаешься от того, что сейчас напишем?

Я делал вдох – глубокий, медленный – и опускал ручку на бумагу. Письма были разные: одно – с потоком обвинений, ругательств, проклятий; в другом разворачивались самые добрые моменты, где дома было спокойно, где пахло пирогами и где теплые мамины руки нежно гладили меня по голове, но потом все резко обрывалось диким воплем выпившего отчима; третье – про чувство одиночества, покинутости, про то, как не хватало мне порой отцовского совета, и я бы, наверное, тогда не наделал столько ошибок в работе и делах сердечных.

За окном просыпался мир, но здесь, в этой комнате, время будто замерло. Только шепот ручки, только тихий стук сердца. Я писал эти письма 21 день подряд. Писал и сжигал. Писал и сжигал. Как будто вычерпывал из себя весь гнев, всю обиду, все предательство, которые накопилась за многие годы.

В конце этой практики я понял, что все эти годы жил в позиции обвинителя, прокурора, судьи. Хотя абсолютно никакого права оценивать чужие жизни я не имел. Последнее, что мне нужно было сделать, – встать в позицию сына. На колени. Как на картине Рембранта «Возвращение блудного сына». Ведь только с такой позиции, стоя на коленях, ты можешь быть услышан самим собой, родителями, Богом. И не их прощать, а самому просить прощения за то, что всю жизнь осуждал и обвинял их!

Мне нужно было встать на колени тогда. Самому. Добровольно. Встать перед ними, но я не мог. Я откладывал, находил объяснения, почему не сегодня, искал лучшего момента. Но на самом деле мне было не побороть свою гордость, не пересилить тщеславие. И однажды, 5 апреля 2016 года, жизнь заставила меня выполнить практику до конца.

Когда моя супруга забеременела, мы решили готовиться к родам заранее: ходили на специальные курсы для тех, кто хочет рожать дома. В окружении пузатых беременных девчонок я был единственным мужчиной, но на всякий случай с ними за компанию я тоже учился дышать собачкой, расслаблять челюсть и тужиться. Количество наших однокурсниц стремительно уменьшалось: они одна за одной уходили выполнять свою божественную миссию – являть на свет нового человека. А мы с супругой не волновались: нам до родов было еще далеко, только-только начался седьмой месяц беременности. Мы заключили контракт с Военно-медицинской академией для своего спокойствия: пусть будут рядом на экстренный случай.

Экстренный случай произошел сразу после того, как супруга вернулась из Варшавы. Неожиданно для всех у нее начали отходить воды. Приехавшая скорая забрала супругу в роддом на окраине города, а я следом помчался договариваться с заведующей о том, чтобы беременность сохраняли как можно дольше: ребенок еще слишком маленький! Рожать на таком сроке очень опасно. Заведующая сделала все, что было возможно, положила супругу на сохранение, но 5 апреля вечером раздался звонок: «Тянуть дальше невозможно, будем рожать».

В 20:00 я уже стоял в медицинском халате, маске и чепчике в родильном отделении. Все шло по плану: анестезия, ширма, операция. Крохотную дочь достали за считанные минуты: дали мне перерезать пуповину и приложили к груди матери. Мы с супругой начали дискутировать, точно ли дочь будет носить имя Индира, как в этот момент я заметил: доктор отрицательно качает головой. Обсуждать не нужно?

Подлетели медсестры. Индиру забрали.

Детская реанимация – место, где времени не существует. Оно замирает, застывает, тянется бесконечно. Есть только стерильный свет холодных ламп. Он отражается от белых стен и блестящих поверхностей оборудования, и кажется, что ты в каком-то искусственном мире – где-то между жизнью и смертью. И звук… этот звук – это ритмичное попискивание мониторов, которые словно подсчитывают секунды жизни. Оставшейся или начинающейся?

В центре всей это сюрреалистичной картины – кювез – прозрачная колыбель из пластика, больше похожая на футуристический аквариум, внутри которого лежит мой новорожденный ребенок. Маленькое тело дочери выглядит