Свобода повиновения. Менеджмент от нацизма до наших дней - Иоганн Шапуто

Науман), а затем и историков удивлял феномен, казавшийся им парадоксом. Притом что Третий рейх стремился представить себя воплощением самого строгого порядка среди когда-либо существовавших, функционирование этого строя, по-видимому, обеспечивалось системой гораздо более зыбкой и хаотичной, чем безупречная хореография его парадов. Образ себя, создававшийся новым режимом, был архитектоничен: поистине религиозное величие неоклассической архитектуры находило отражение в выверенных движениях человеческих колонн – в этой «архитектуре плоти», повторяющей геометрическую правильность сооружений из камня. Фильмы того времени (в частности, работы Лени Рифеншталь) настойчиво подчеркивали этот образ незыблемого порядка: беспорядок Веймарской республики, хаос демократии сменяется упорядоченной геометрией новой Германии, объединенной и сплотившейся волею фюрера – выразителя законов природы и глубинной воли немецкого народа. Дух немецкой нации, в сравнении с романской недисциплинированностью, негритянскими трансами, еврейской анархией, – воплощение порядка и единства: ein Volk, ein Reich, ein Führer[40] (заметим вскользь, что здесь не упоминается ein Staat[41]).

У подобной самопрезентации было одно несомненное достоинство: она вселяла в людей спокойствие. Подобно новому Августу, Гитлер покончил с хаосом гражданских войн, упразднив республику и (вос)создав империю, подчинив себе «могучие колонны нашего движения». За его приходом к власти действительно последовало то, что нацисты сами же назвали Gleichschaltung – «унификацией»: «взаимное подчинение» или, точнее, безукоризненная синхронизация частей немецкой «машины» – общества (после полного уничтожения оппозиции), государства (очищенного от нежелательных чиновников) и партии (после расправы с руководством СА).

В то же время функционирование нового режима гораздо больше было похоже на хаотичную, бессистемную импровизацию, чем на безупречно геометричные образы Лени Рифеншталь. В дополнение к государственному аппарату, основательно потрепанному чистками и репрессиями, но по-прежнему существовавшему, и тесно связанной с ним партии, за двенадцать лет правления нацистов было создано множество организаций, учреждений, специальных агентств, так что процессы принятия и исполнения административных решений порой выглядели практически непрозрачными. Подготовка к войне, а затем и начало вооруженного конфликта усугубили эту тенденцию. Кто в Германии руководил планированием в экономике? Рейхсканцелярия, наделенная небывалой властью после принятия Закона о чрезвычайных полномочиях 23 марта 1933 года? Министерство экономики? Рейхсбанк? Партия? Или Управление по четырехлетнему плану, созданное в 1936 году, главой которого был Герман Геринг, занимавший, помимо этого, должности председателя рейхстага, рейхсминистра авиации, рейхсъегермейстера, министра внутренних дел Пруссии, главнокомандующего люфтваффе и многие другие, всех и не упомнить…

Под чьим управлением находились территории, завоеванные, когда была развязана война, – польские, а затем и «большое пространство» на востоке? Вермахта? Полиции и СС? Министерства восточных территорий с Розенбергом во главе? Министерства сельского хозяйства, отвечавшего за снабжение рейха продовольствием? Геринга с его четырехлетним планом? Гауляйтеров партии? Министерства вооружений Шпеера, вечно находящегося в поиске рабочей силы? Геббельса – имперского уполномоченного по тотальной военной мобилизации с 1943 года?[42]

Конфликты из-за разграничения сфер ответственности и из-за мест в иерархии возникают постоянно; нередки ссоры между высокими чинами. Не только люди, но и убеждения вступают в непримиримые противостояния. Если вернуться к нашему примеру о новых территориях на востоке, то, пока Гиммлер, СС и многочисленные властные структуры проводили политику бескомпромиссной расовой войны, Альфред Розенберг и его службы при министерстве восточных территорий занимали более взвешенную позицию: надо вести себя дружелюбно с теми из низших народов, которые принимают немцев с радостью из страха перед сталинским режимом. Эта искра здравого смысла – не отталкивать от себя местное население, если оно позитивно настроено по отношению к захватчикам, – почти не находила понимания у Гиммлера и его людей, мало склонных рассматривать славян или «азиатов» как потенциальных политических партнеров или, еще того хуже, как союзников. Третье действующее лицо в этой ситуации – вермахт, который стал вербовать волонтеров из числа советских граждан во вспомогательные подразделения вооруженных сил, не слишком строго следуя принципам межрасовых отношений.

Непрерывные разногласия между мелкими и крупными руководителями приводят к потере времени, энергии и значительных средств. Территория рейха существенно пострадала от этого, когда она оказалась завоеванной, и никто не понимал, кто же отвечает за защиту гражданского населения. Это верно как на местах, так и на высшем уровне. Дневники Геббельса и Гиммлера, признания Геринга и Риббентропа показывают, до какой степени очень быстро дошли взаимная ненависть и жестокая конкуренция между высокопоставленными лицами рейха из-за постоянной неопределенности. Единственный способ решить какую-либо проблему – это получить резолюцию фюрера, что приводило к ожесточенной борьбе за доступ к нему и за его благосклонность, в связи с чем огромное влияние приобрел его личный секретариат, возглавляемый Мартином Борманом.

Историки и политологи дали этому невероятному положению вещей название «поликратия», что описывало особенность Третьего рейха – множественность инстанций власти и принятия решений, которые непрерывно соперничали между собой. Напрашивается удивительный на первый взгляд вывод: «немецкая точность» и «любовь к порядку» не находили воплощения в реальности. То же можно сказать о «тоталитарной» логике единства и об иерархии.

Тем с большей осторожностью следует подходить к интерпретации этого феномена. В этом административном беспорядке усматривают, в частности, следствие лихорадочной спешки. По сути, нацисты не переставая говорили о том, что Германия и германская раса уже потеряли слишком много времени, что гонка за место в истории, упадок и деградация уже начались, что нужно действовать быстро и успевать многое. Спонтанные инициативы множились, тогда как координации и контролю внимания не уделялось. Еще одна правдоподобная причина – это тенденция к формированию сфер личного влияния, когда каждый партийный чин, независимо от ранга, стремится отхватить себе «надел» побольше под безразличным и одновременно лукавым взглядом «слабого диктатора», который охотно «играл в феодала», позволяя продвинуть личные инициативы, но время от времени извлекая из них пользу для себя. На всю эту ситуацию вообще интересно взглянуть как на проявление некоего «административного феодализма»: все, от гауляйтеров до рейхсминистров, защищали свою территорию и свою юрисдикцию, причем самым влиятельным, таким как Геринг или Розенберг, удавалось создавать «под себя» целые структуры. Вспомним Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg (Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга), носивший имя своего руководителя. Это ведомство, помимо прочего, систематично занималось грабежом, вывозя из европейских стран художественные и культурные ценности. Но в его деятельность вмешивались то рейхсканцелярия (в поиске экспонатов для музея фюрера в Линце), то Геринг (пополнявший личную коллекцию), то Гиммлер (возглавляющий «Аненербе» – научно-исследовательский центр СС). Даже в грабеже, расхищении, воровстве нацисты постоянно проявляли дезорганизованность, и каждый вступал в борьбу против всех.

В этой конкуренции дублирующих друг друга организаций, выполнявших одни и те же задачи на одних и тех же территориях, можно также усмотреть форму спонтанно возникшего и неосознаваемого «административного дарвинизма». Если государство, с его геометричной структурой, с