Выбор чести - Даниил Сергеевич Калинин

общении, любитель доброй шутки, он очень мудрый и понимающий мужик, несмотря на то, что за спиной его нет ни университетов, ни академий, ни даже гимназий. Он оперирует богатым жизненным опытом и природным умом; мне очень импонируют его тактичность и умение слушать собеседника. А ещё что очень важно для меня – Виктор не спешит судить и осуждать, не торопится делать поспешных выводов.

Впрочем, такая размеренная жизнь у нас началась не сразу.

– Стой, куда ты?!

– Мне нужно… Предупредить, я должен… Хах… Я должен помочь им, спасти…

– Кого спасать собрался, воин? Ты полкилометра пройдёшь и замертво свалишься, только-только чуть ли не за чертой побывал!

– Я должен!

– Ты выжить должен, если кому-то хочешь помочь! А с твоей смерти тем, кого ты хочешь спасти, легче не станет. Ты суть дела поясни, может, чем я помогу.

На секунду остановившись и стерев со лба обильно выступивший пот, я впервые внимательно посмотрел на человека, которому, по-видимому, отныне обязан жизнью. Его лицо и некоторая схожесть со сказочным персонажем не были плодом моего воображения, объятого горячкой. Ещё он сухощав, высок и широкоплеч, а в целом производит впечатление человека надёжного и сильного духом.

– Вы, очевидно, спасли меня. Такие вещи не забывают. Но сейчас в опасности ещё несколько людей, которых я должен хотя бы попробовать выручить. Но вы правы, сам я до них не доберусь. Деревня, название которой я не знаю, расположена на грунтовой дороге, идущей параллельно шоссе, километрах в сорока отсюда. Нужно предупредить председателя колхоза, фельдшера и его дочерей.

– Фельдшера Иваном Степановичем кличут?

– Знаете его?

– А отчего же не знать? Тут в деревнях грамотные медики – большая редкость. Ивана знает вся округа. Предупредить, говоришь?

– В их деревне был уничтожен немецкий отряд. Они косвенно приняли в этом участие и теперь, я боюсь, их просто выдадут немцам.

Мой спаситель тогда сразу как-то посерел лицом.

– Хорошо. Завтра там буду, если не опоздаю, выручу. Тебе вот что – лежать, спать, пить. Оставлю тебе два ведра воды, разводи её с малиновым вареньем. Есть – каравай хлеба и мёд. Думаю, протянешь. И имя-то своё назови, солдатик.

– Никита. Никита Мещеряков.

– Ну, будем знакомы. Меня Виктором нарекли.

Как я и ожидал, рукопожатие большой, натруженной руки моего спасителя ощутимо крепкое.

Вернулся Виктор только на четвёртые сутки. Всё прошедшее время я по большей части провалялся в кровати. Иногда снова начинался жар и бредовое состояние, но тогда я кипятил воду, смешивал её с небольшим количеством холодной воды и малиной и жадно пил. Помогало.

Перевязки также делал сам. Бинты приходилось кипятить, а так… В целом, всё не так плохо. Оба пулевых ранения были сквозными, и мне очень повезло, что немецкие спецы вели огонь не разрывными пулями. Наверное, потому, что у них плохая баллистика, а на «охоте» хорошая прицельность важнее. Если бы не это, умер сразу.

Ещё сильнее мне повезло тем, что не были задеты внутренние органы. А начавшееся воспаление я сумел побороть каким-то чудом с помощью Виктора.

– Ну что там?! Не томи, братец, сердце из груди выпрыгнет!

Вид серьезного и сосредоточенного Виктора, такого же серого лицом, что и в прошлый раз, здорово меня напугал. Сердце забилось в тревоге, предчувствуя самое страшное.

– Не тот немец нынче пошел, не тот, что раньше. Звери, не люди…

– Всех?!

– Девочек, слава богу, успел вывести. Но и только. Когда уже отходили от села, видел, как немцы приехали.

Весть о спасении девочек будто сбросила камень с плеч.

– На бронетранспортёре и двух мотоциклах?

Виктор внимательно на меня посмотрел:

– А ты-то откуда знаешь?

– Честно? В бреду привиделось.

– Прозорливый какой-то бред… Да, именно на броневике, смахивающем на гроб, и двух мотоциклах. Потому-то я и задержался, что пигалиц к родне отвёл и не дал им назад броситься.

– А председатель и фельдшер почему с вами не пошли?

– Почему? Да правильно сделали, что не пошли. Народ-то с гнильцой, в последние годы привык друг на друга доносить. А сейчас, кто понимает, что немец лютый враг, а кто хочет уже при них выслужиться. Так что, то, что настучат, мужики понимали.

– Ну так тем более, почему? И что девок раньше не отправили?

– Не отправили, потому что не с кем и некуда, я тайно к своим вывел. Сами-то пигалицы никуда идти не хотели. А мужики поняли, что немцам жертвы нужны. Показательные. Вот и остались, в надежде на то, что «гансы» ими и успокоятся. И правильно, иначе других бы взяли. А так… Думаю, не станут «гансы» землю носом рыть пока что, не станут. Им сейчас это не с руки, да и не выгодно. В одной руке кнут, в другой пряник. Колхозы распустили, партийных активистов, кто остался, переловили – так многие из них сельчан в своё время крепко обидели. Вот и церкви открывают.

– А что черноризцы? Небось, сразу бросились им одно место лизать да немецкое оружие в молитвах славить?

Виктор резко побледнел, встал надо мной, как грозовая туча. Глаза мгновенно из усталых – суровые. Голос звучит глухо и твёрдо:

– Ещё раз такое про Церковь и священнослужителей скажешь – не посмотрю, что раненый. Пойдешь на все четыре стороны.

– Витя, ты чего?

– Ничего. Если бы ты знал, сколько «красные» здесь дел наделали, держал бы язык за зубами. Тут многие «гансам» служить будут не за страх, а за совесть, припомнив старые обиды. И просто чтоб ты знал, я церковным старостой буду, а до того десятку на Соловках отмотал за веру свою.

Тут уж пришел мой черед бледнеть:

– Так ты, выходит, немцам служить будешь? Не за страх, а за совесть? Тогда что ж ты меня спас, или за «ганса» принял? Так-то не так! Ошибся ты, староста!

– Охолони! Документ твой при тебе был, что энкавэдэшник ты, прекрасно знаю. Но ведь образ Божий живет в каждом человеке, опять же, ты на шее крест носишь, не пропащий человек. И за немцев я не ратую. За кнут рассказать не успел.

А кнут таков: всех коммунистов, комсомольцев, активистов – к ногтю! Всех, кто раненых у себя приютил, расстреливают на глазах у всей деревни, чтобы другим неповадно было и руку новых хозяев чувствовали! Так что я с тобой уже по острию хожу, но коли что – смерть за друзей свою приму, христианским подвигом спасусь. И если пошёл такой разговор, в прошлую войну я с «гансами» не братался. Накоротке с ними общался только в штыковых.

Уже чуть остыв, я протянул Виктору руку:

– Прости