Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Он сломался, потому что я подсунул его под верёвку и дёрнул не в ту сторону.

Не в бою. Не в схватке. Не в героическую минуту.

На хозяйственных работах.

Я тогда, на крыше, посидел секунды три, сунул рукоять за пояс и стал резать дальше обсидиановой пластиной Туло.

Она садилась с третьего раза.

Я срезал ею оставшиеся двадцать четыре привязки, и это заняло вчетверо больше времени, и я эти четверть часа потом вспоминал очень часто.

Разрыв мы сделали.

Три дома, разобранных до стен, между горящей террасой и следующей.

Верхнего ряда после того дня, по сути, не стало. Из двадцати двух дворов одиннадцать сгорели дотла, три мы разобрали сами, а остальные простояли зиму без крыш, с обугленными балками, и в них жили, потому что больше было негде.

Нижний ряд не сгорел.

Двадцать восемь домов, в которых люди прожили потом ещё зиму, весну и всё остальное.

Тиссу я увидел ближе к полудню, и увидел я её в ту минуту, когда она делала самое умное, что было сделано на острове за те сутки.

Я спускался с разобранной крыши и посмотрел вниз, на улицу нижнего ряда.

Там стояло десятка полтора женщин, и они выливали воду.

Питты нижнего ряда. Все целые, какие были, штук сорок. Их выносили из домов, наклоняли и лили на землю, и вода уходила в пыль и в щели между камнями, и её было столько, сколько я не видел в одном месте ни разу за всё время.

Я слетел с крыши и побежал вниз, и по дороге я — говорю как было — успел подумать про измену.

Не про глупость — про измену.

Потому что вода на этом острове — это не вода. Это счёт, власть и жизнь, и человек, который выливает сорок питт в день, когда чужие сидят у чаши, делает это не по недомыслию.

Я добежал и заорал.

Я заорал на неё при пятнадцати женщинах, на своих трёхстах словах, и слова у меня были короткие и все не те.

Она выпрямилась, посмотрела на меня и не ответила.

Она просто показала рукой — сначала на пустую питту у своих ног, потом вниз, на бухту, потом опять на питту.

И пошла дальше выливать.

Я стоял посреди улицы и секунды четыре был самым глупым человеком на Саринте.

Сорок питт с водой — это сорок питт воды. Из них до огня долетает пол-литра с горшка, и я это уже проверил и уже выбросил на этом семь человеко-часов.

Сорок пустых питт — это сорок вёдер, в которые можно набирать море.

А море внизу, в двухстах метрах, и его бесконечно много.

Она поняла это раньше меня. Я не знаю, когда именно, но точно раньше — потому что, когда я туда добежал, у неё уже стояла цепочка от воды.

Сорок с лишним человек: женщины, подростки и трое раненых, которые не могли драться, но могли передавать горшок. Триста метров подъёма. Четыре часа.

Морской водой мы обливали стены и остатки крыш на границе разрыва, и без неё мой разрыв в три дома не удержал бы ничего, и я это знаю точно, потому что он и не удержал.

Разрыв не удержал в третьем часу.

Он держал до этого нормально: огонь дошёл до разобранных домов, погулял по краю и стал жрать балки, которые мы свалили внутрь.

А потом занялась четвёртая крыша за разрывом — та, что стояла ниже, — и занялась она не от огня.

Она занялась от искры.

При штиле искры идут вверх и падают обратно, и я это знал и посчитал, и посчитал неправильно.

Я считал по расстоянию: три дома — это шагов сорок, а искра сорок метров не пролетит.

Она и не пролетела. Её подняло.

Над горящей террасой в тот час стоял такой жар, что воздух шёл вверх столбом, и этот столб тянул искры и клочья горящего тростника метров на двадцать вверх — а потом они остывали, теряли подъём и падали куда попало.

Одна упала за разрывом.

Мы тушили её руками.

Руками — это не образ: мы сбивали занявшийся тростник мокрыми шкурами, а те, у кого шкур не было, били по нему ладонями и топтали ногами, потому что на крыше нельзя размахнуться и потому что вода была внизу, а огонь наверху.

Я в тот раз обжёг обе ладони, и это была ерунда по сравнению с тем, что было у других.

Мужику из нижнего ряда, которого звали Му́рро и который лез первым, обвалившейся жердью прижало руку к горящему тростнику и держало секунд шесть, пока мы её не подняли.

Кисть он сохранил. Пальцы — три из пяти.

Он потом всю жизнь вязал сеть одной рукой и делал это, кстати, быстрее многих.

И вот тогда снизу пришла первая цепочка с морской водой.

Пришла она не через час и не «потом», а тогда. Двадцать горшков подряд, из рук в руки, и мы вылили их на ту крышу и на две соседние, и на этом всё кончилось.

Если бы Тисса вылила питты на час позже, я бы сейчас писал другую главу.

А вывела людей она ещё раньше, до всего этого.

Восемнадцать человек, которые накануне не поверили, что надо уходить. Она их не уговаривала: обошла восемнадцать домов и в каждом сказала одно и то же — горит верх, идёт вниз, встали и пошли.

Двух старух пришлось выносить.

Кинт держал берег.

Связи со мной у него не было почти три часа.

Мои гонцы бегали, но бегали они по улицам, где ходили четырнадцать, и двоих из шести перехватили — не убили, к счастью, но напугали так, что один потом неделю заикался.

Я не знал, что происходит