Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Предводитель.

Он поднялся с берега — значит, за день успел вернуться к своим и снова подняться.

Он был не один.

В десяти шагах за ним шёл Вирро.

Не связанный. Шёл сам, медленно, глядя под ноги, и на нём не было ни верёвки, ни следов побоев, и он поднялся по той же улице, по которой двадцать лет носил мешки.

Он встал в стороне и не поднял головы ни разу.

Вот тут я и понял, откуда предводитель знает наши слова.

Он их не знал.

За день на разбитой варде, сидя на корме рядом со связанным стариком, который двадцать лет выносил счёт, можно выучить десяток нужных фраз, если тебе их подсказывают.

И можно узнать много другого.

Сколько у нас людей. Сколько раненых. Где дети. Сколько воды. Кто у нас теперь старший.

Я на Вирро не в обиде, и я это говорю не для красоты.

Ему было за шестьдесят. Он просидел день связанным на кренящейся лодке среди людей, у которых на гальке лежало двадцать своих.

Его не били.

С ним разговаривали — так же, как разговаривал со мной пленный в загоне, и ровно с той же целью, и я тогда сказал Кинту, что пленный тоже работает, и Кинт ответил, что он не вернётся.

Вернулся не пленный. Вернулось то, что он узнал.

Он встал на верхней улице, в тридцати шагах от нас, и стал говорить.

Говорил он на нашем.

Плохо, с чудовищным выговором, коротко — но на нашем, и говорил он громко, потому что говорил не мне.

Он говорил в посёлок.

Он сказал четыре вещи.

Первое. Вода наверху. Она их.

Второе. Они не уйдут. Лодки чинятся, а если не починятся — придут другие, потому что дорога известна.

Третье. Ему не нужен остров. Ему нужно то, за чем он пришёл: зерно, козы, чёрный камень и шесть человек по счёту.

Зерна нет — он видел, как оно горело. Значит, вместо зерна — люди.

Четвёртое он сказал в конце и сказал раздельно, и его услышали все.

Он сказал: отдайте должников, детей по счёту и чужака — и мы уйдём, и вода будет ваша сегодня же.

По верхней улице прошёл звук.

Не крик. Общий выдох.

За моей спиной стояло человек сто, и у каждого из них было ровно то же, что у меня: дети на террасах вторые сутки без воды, девятнадцать раненых, из которых половине вода нужна сейчас, зима без зерна.

А цена — шесть человек по счёту и один чужак.

Я стоял в первом ряду, весь чёрный от копоти, с обломком рукояти за поясом, и очень отчётливо, физически, спиной чувствовал, как они начинают считать.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Глава 22. Тот, кто держит проход

До восхода оставалось часов девять.

Столько он нам и дал — не назвав часа, просто сказав, что утром хочет получить ответ, и уйдя вниз тем же неспешным шагом, каким пришёл. Девять часов.

Я сел на камень на верхней улице, среди догорающего верхнего ряда, и стал считать, что у меня есть.

Получалось следующее.

Люди. Тридцать у прохода под Кинтом. Девятнадцать пращников без камней. Человек двадцать способных держать копьё в посёлке. Сорок женщин и подростков на воде и на огне, вымотанных до предела.

Итого около ста десяти, из которых по-настоящему боеспособных — семьдесят.

Противник. Семьдесят на галечнике. Двенадцать наверху. Три целых чёлна.

Вода. Ни одного сосуда с пресной, кроме тех, что за обводом. Чаша наверху. Дети на террасах вторые сутки.

Время. Девять часов.

Оружие. Копья с обсидианом, семьдесят три штуки, из них целых к тому часу штук пятьдесят. Пращи без камней. И обломок рукояти у меня за поясом.

Я сидел на этом камне и считал, и в какой-то момент поймал себя на том, что считаю не то и не так.

Я считал ресурсы. Люди, вода, время, оружие — четыре графы, и в каждой число.

Это правильный способ. Я двенадцать лет так считал, меня этому учили, и другого способа нет.

Просто в графе «люди» у меня стояло сто десять, из них семьдесят боеспособных, — и я знал, из кого эти семьдесят состоят. Ланно, у которого в марте должна была родиться дочь, лежал за седловиной, и в графу он больше не входил. Мурро с тремя пальцами входил, потому что мог носить. Нарру, двенадцати лет, входил, потому что бросал.

Я в июле, на выпуске, сказал бы, что это одно и то же и что графа есть графа.

А в ту ночь я сидел на камне и очень отчётливо понимал, что люди у меня в голове так и не превратились в числа, и что это, вообще-то, плохо, потому что человек, у которого они превратились, считает быстрее.

И что менять я это уже не буду.

В ноль семнадцать по гидроакустической связи в затопленном коридоре судна «Аскольд» я сказал пять слов.

«Ёрш, сорок шестая. Держи, пока не позову».

В ноль двадцать три под переборкой сорок шесть сорвался штабель. Судно просело на четыре градуса, переборку повело, дверной проём сложился.

Он был прижат по грудь. Не ранен. Дышал.

У него было двадцать три минуты воздуха.

В ноль двадцать четыре он доложил сам.

Спокойно. По форме. Назвал остаток, назвал положение, назвал, что не может освободиться.

Он не попросил помощи. Он доложил обстановку, потому что так положено, потому что он был мичман шести лет службы и потому что в тот момент ещё был уверен, что я приду и всё будет нормально.

Я думал об этом в ту ночь