Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Он не раскаялся.

Он просто в этот раз получил другой ответ.

Сток я вспомнил через полчаса, и вспомнил я его от отчаяния.

Я сидел и перебирал подходы к площадке.

Главная тропа — сорок два шага в гору, ширина два шага, наверху двенадцать. Отпадает без вариантов.

Со стороны гребня — то есть в обход, по козьей тропе, той самой, по которой они пришли. Четыре часа ходу, и выйдешь ровно на них, сверху, где они и стоят лицом. Отпадает.

С террас, по склону? Осыпь, шумно, простреливается.

Отпадает.

И я сидел, тыкал палкой в землю и рисовал в двадцатый раз одно и то же — площадку, чашу, тропу, — и в какой-то момент нарисовал жёлоб.

Я его нарисовал машинально.

Он на моей карте был всегда: я его нанёс ещё в июле, когда чертил на глине посёлок, потому что он был заметный элемент и я привык наносить всё.

Каменный жёлоб от площадки вниз.

Я на него смотрел, наверное, полминуты, и потом у меня в голове очень медленно, с натугой, повернулось.

Про эти жёлоба я думал в третий день на этом острове.

Меня вели на верёвке через посёлок, и я, вместо того чтобы смотреть на людей, встал столбом и уставился на канавки.

Вырубленные в скале, где скала, и сложенные из плиток, где земля. Перекрытые сверху плоскими сланцевыми пластинами. Идущие с верхнего уровня вниз, ныряющие под стены домов, обходящие пороги и сливающиеся в один, побольше.

Я тогда пришёл в восторг: люди без единого куска металла построили водоотвод с уклоном, с перекрытием и с обходом препятствий.

И решил, что они собирают воду.

А потом проследил главный жёлоб и увидел, что он выходит за обвод и выбрасывает всё наружу, в лощину.

Я это записал как загадку и не разгадал.

А в сентябре, когда я поставил Марно носить воду к чаше и велел ему смотреть, кто поднимает голову на жёлоб, я эту загадку достал обратно и опять не разгадал. Мне просто не нравилось, что рядом с единственной водой острова есть дыра, о назначении которой никто ничего не говорит.

Разгадал я её в ту ночь, и разгадал за одну секунду, и мне от этого стало нехорошо.

Я спросил Акара — уже не про камень, а про жёлоба: зачем.

Он не понял вопроса. Он показал вниз по склону и сказал: чтобы вода уходила.

Я показал: а собирать?

И вот тут он посмотрел на меня очень внимательно, помолчал и ответил тремя словами, и говорить их вслух ему было явно неприятно.

Он сказал: нельзя собирать.

Дождь тут идёт с ноября по март. Не часто, но идёт, и идёт он на пятьдесят крыш площадью по тридцать шагов каждая.

Если поставить под каждую крышу по питте — за зиму любой двор на этом острове наберёт больше, чем получит от чаши за месяц.

И тогда чаша перестанет быть единственной водой.

Жёлоба построили не для того, чтобы собирать.

Их построили для того, чтобы не давать собрать.

Каждая крыша сливается в канавку, каждая канавка — в главный жёлоб, а главный жёлоб выходит за обвод и выбрасывает всё в лощину, где вода уходит в камень. Дворы вычищают эти канавки каждую осень, всем посёлком, потому что так положено. Кто перекрывает свою канавку — тот роет, а рыть нельзя.

Полтораста лет назад кто-то на этом острове сел и очень хорошо подумал.

Я стоял в июле посреди чужого посёлка и восхищался инженерным решением.

Оно и было инженерное. Просто задача у него была другая.

А потом я перестал об этом думать, потому что мне в ту ночь была нужна не разгадка.

Мне была нужна труба.

Главный жёлоб начинается на площадке.

От чаши, из-под неё, из переливного лотка — того самого, куда сливают остатки для скота, — и идёт вниз, через все четыре яруса, к нижнему ряду и дальше наружу.

На две трети он перекрыт плитами.

То есть это труба. Метров триста, с уклоном, в поперечнике — я померил ладонями ещё в июле, потому что мерил всё, — примерно шестьдесят на пятьдесят.

Человек пролезет.

Ползком, боком, с ободранными плечами. Но пролезет.

Я побежал проверять сам и потратил на это час, и это был правильно потраченный час.

Труба была не сплошная.

В четырёх местах плиты были сдвинуты или разбиты, и там она открыта — это, кстати, хорошо: воздух.

В двух местах она заужена, потому что подмыло и просело.

Одно место было завалено наглухо: под домом, который сегодня горел, кладка просела внутрь.

Мы его разбирали два часа, вчетвером, лёжа на животе, вытаскивая камни руками и передавая назад.

Разобрали.

И вот тут я сделал одну вещь, которой до сих пор доволен.

Я не полез.

Мне очень хотелось. Я двенадцать лет лазил в замкнутые затопленные объёмы, и труба шестьдесят на пятьдесят — это для меня почти комфорт.

Только я в ту ночь был нужен в другом месте, и полез не я.

Полезли женщины.

Тисса собрала пятнадцать.

Я объяснил задачу ей одной, а она — им, и объяснила она лучше меня, потому что говорила на их языке и потому что всех пятнадцать знала по именам. Пошли двенадцать.

Отказались три, и я про это скажу, потому что иначе получится, будто на том острове все были героями.

Первая отказалась сразу и вслух, ещё во дворе, и объяснила прямо: у неё двое на террасах, и если она не вернётся, их некому забрать. Это был верный довод, и я его принял молча.

Вторая пошла и вернулась от самого входа. Она дошла до отверстия, посмотрела в него, села на землю и стала