Журналист. Фронтовая любовь - Андрей Константинов

понятно: огромный бурлящий восточный базар, затеряться в рядах и переходах которого проще, чем высморкаться, не лучший, с позиций обеспечения безопасности, объект. Но – куда там?! Разве эти салажата могли остановить поймавшую кураж, да еще и продолжавшую пребывать во власти своего неусиденчика русскую журналистку?

* * *

– …Элеонора Сергеевна, а мы сюда, стесняюсь спросить, на шопинг притащились? Или слегка, самую малость, поработать?

– Какой ты все-таки зануда, Митя!

– Отнюдь. Я это к тому, что время поджимает. А ты, помнится, хотела еще и в мечети подсъемочку сделать.

– Успеем. Без нас все равно не уедут.

– Не уедут. Но на обед опоздаем. А я без пропитания не могу.

– О чем и говорю – зануда.

– Я протестую! Постулат «как полопаем, так и потопаем» еще никто не отменял.

– Ай, да ну тебя! Слушай, я не поняла, они это все на розлив продают, что ли?

– Да. Хоть во флакончик, хоть в бутылку, хоть в кувшин. Все зависит от пожеланий клиента. И толщины его кошелька.

– Круто!

Госпожа Розова не без сожаления покинула парфюмерную лавку, благоухающую ладаном, сандалом, миррой и еще тысячей оттенков ароматов, профессионально осмотрелась по сторонам и скомандовала:

– Вон те колоритные старики в кофейне, с кальяном. Давай на их фоне стендапчик сделаем.

Отправляясь на эту, по сути рекогносцировочную вылазку в город, штатив Митя оставил в холле, под пригляд Медвежонка. В подобного рода командировках, когда приходилось обходиться без помощи видеоинженера и таскать все на себе, он старался работать с плеча. И хотя любой модификации ТЖК 128 и без того бандура увесистая, Образцов все равно предпочитал более тяжелые, а значит лучше сбалансированные камеры. Ему нравилось, когда орудие труда всей своей тяжестью ложилось на плечо и более никуда уже не дергалось. Как следствие – диагностированный лет десять назад 2-й степени сколиоз и участившиеся в последнее время боли в пояснице. Ничего не попишешь, как некогда пел Михаил Боярский: «И никуда, никуда нам не деться от этого».

Кадрируя госпожу Розову немного ниже груди (и какой груди! Вах!) Митя выстроил так называемый молочный план, и маякнул о готовности. Элеонора Сергеевна контрольно посмотрелась в карманное зеркальце, приняла красивую телевизионную позу и бойко, на экспромте затараторила:

– Мы находимся в самом сердце древнего Дамаска. Это – знаменитый восточный базар Сук аль-Хамидия. Старейший в мире рынок, представляющий собой своего рода город в городе, протянувшийся почти на километр и накрытый огромной металлической крышей. Торговля здесь идет веками и не прекращается никогда. Даже когда правительственные войска сражались с боевиками буквально в предместьях Дамаска…

Больше Элеонора не успела сказать ничего.

Где-то, как показалось совсем рядом с местом съемки, вдруг началась беспорядочная стрельба, перекрываемая какофонией людских воплей и криков, и торговые ряды, словно внезапно проснувшийся вулкан, со всех сторон начали извергаться человеческой толпой, разбегающейся в панике и ужасе. Эта толпа сшибла Элеонору с ног, а Мите едва не разбила камеру.

Это уже потом, много позже, мы узнали, что боевики группировки «Тахрир аш-Шам» специально к этой международной конференции наводнили город и устроили мятеж, надеясь захватить в плен или убить кого-нибудь из заявленных высокопоставленных гостей. А тогда мы ничего не понимали… На Востоке такое часто: только что был мир – и вот уже идет резня…

* * *

Сирийские лейтенанты помогли русским журналистам вырваться из обезумевшей толпы и потащили их по главному базарному продолу в сторону выхода, выводящего к городской цитадели. Вот только расстояние до него было весьма приличным: метров двести, никак не меньше. Между тем беспорядочная стрельба, звуки которой сливались в перекатывающийся грохот и многократно усиливались за счет ограниченности пространства и особенностей конструкции железной крыши рынка, раздавалась все ближе.

И вот уже один из лейтенантов, вынужденно начав отстреливаться, вдруг упал, суча ногами и выпуская изо рта кровавую пену. Увидев это, второй лейтенант успел втолкнуть Митю и Элеонору в ближайшую по ходу лавку, с порога которой двумя короткими очередями срезал парочку бегущих к нему боевиков. Но при этом и сам успел получить несколько пуль в грудь, после чего рухнул на спину, завалившись внутрь лавки, – аккурат на колени свернувшейся там на полу калачиком Элеоноры. От ужаса она попыталась закричать, но Митя успел закрыть ей рот ладонью:

– Тише, Эля, тише…

Алые пятна крови быстро расплывались по белым брюкам Элеоноры, щедро выступая из ран в груди лейтенанта с еще совсем мальчишеским красивым лицом. Несколько секунд спустя он захрипел, выгнулся всем телом и… затих, обретая вечный и славный покой погибшего в бою, не предавшего честь и присягу воина.

– Ой мамочки!

– Тише, Эля, тише…

По щекам Элеоноры потекли струйки слез, а губы задрожали. По всему, она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Однако на утирание соплей времени не было: инстинктивно вжимая голову в плечи, Митя осмотрелся. Их укрытие оказалось лавкой сладостей и пряностей, хозяева которой, судя по всему, в панике сбежали. Впрочем, по причине отсутствия элементарной входной двери, которую здесь заменяли вертикальные пластиковые жалюзи, назвать эти четыре стены укрытием можно было лишь с большой натяжкой…

А затем наступила тишина. Похоже, смерч из человеческих тел, выстрелов и криков ушел по рядам куда-то далеко вниз. По крайней мере, рядом с их лавкой никакого движения более не ощущалось. Образцов осторожно выглянул наружу и убедился, что люди окрест – либо действительно убежали, либо в страхе притаились, боясь высунуться. И тогда, подхватив камеру, он распрямился, шагнул за порог и принялся снимать: разгромленную пустую торговую улицу, убитых боевиков и лейтенантов, съежившуюся на полу Элеонору, костюм которой к тому времени был уже весь заляпан кровью сирийского паренька…

Много позже, с уже включенной холодной головой, я пытался детально проанализировать все события этого страшного дня в Дамаске. В том числе я хотел понять: какой природы сила заставила меня покинуть какое-никакое, но укрытие и выйти на открытое пространство. По сути, я стал статичной живой мишенью, которую с первого выстрела смог бы поразить даже ребенок. Как ни крути, объяснение было только одно – журналистский азарт. Редчайшая возможность снять войну настоящую. Войну в режиме реального времени.

У рядового телезрителя здесь наверняка возникнет вопрос: парень, а чем же тогда, скажи на милость, ты занимался последние двадцать с лишним лет? Кочуя по горячим точкам и пичкая нас телевизионными картинками-страшилками? Снятыми в том числе на наши же, налогоплательщиков, деньги?

Конечно, не хочется никого разочаровывать, но – увы. Печальная реальность заключается в том, что телеэфир уже давно не показывает подлинную картинку. По целому