Журналист. Фронтовая любовь - Андрей Константинов

Новая прическа сделала Элеонору привычную Элеонорой озорной. Одной из причин подобного преображения стала принципиально иная укладка волос: сейчас в ней присутствовала легкая небрежность – та самая, добиваясь которой женщина проводит в парикмахерском салоне не менее трех-четырех часов. Довершала образ небрежно наброшенная на левую руку норковая шубка – легкая, почти невесомая. Учитывая, что из Москвы госпожа Розова улетала в подбитой темно-синим мехом парке, похоже, сутки в Праге были потрачены не только на парикмахера, но и на точечный шопинг.

Элеонора шла через холл, ловя на себе восторженные взгляды мужского пола постояльцев отеля и обслуги, и в плавной походке ее читались порода и прямо-таки зашкаливающая уверенность в себе. После нескольких секунд ступора Митя очнулся и бросился навстречу, лихорадочно перебирая в уме известные ему комплименты. Но Элеонора его опередила:

– Митя?! Это ты? Никогда тебя таким не видела!

– С языка сняла. То же самое я хотел адресовать тебе.

– Тебе нравится?

– «Нравится» в данном случае абсолютно безликий глагол. Мне… Хм… Короче, «королева, мы в восхищении!» Вот только…

– Что? – насторожилась Элеонора.

– Разрез мог быть и побольше.

– Фу, балда! – Она легонько стукнула его по лбу. – Как сказал Кул, мы с тобой прилетели отстаивать престиж державы. А держава должна в тайне держать свои секреты! Как тебе моя новая шубка?

– Блеск!

– Это я вчера вечером по окрестным магазинам прошвырнулась. Сегодня же у них, по случаю праздника, все закрыто. Пришлось взять едва ли не первую попавшуюся на глаза приличную вещь.

– Пани Элеонора! – К этим двоим подошел пан Марек. – Я не знаю вашей позиции в части политкорректности в отношениях между полами. И все же, рискуя нанести невольную обиду, хочу сказать, что вы – потрясающе красивая женщина.

– Спасибо, Марек. Я отношусь к тому старомодному типу женщин, которые воспринимают комплименты с благодарностью, а не как попытку сексуального домогательства. Да, и извините, что заставила вас ждать.

– Ничего страшного. Идемте. Машина у самого входа, так что шубку можете просто накинуть на плечи. Вы позволите за вами поухаживать?

Пан Марек предпринял попытку взять у Элеоноры шубку и помочь набросить ей на плечи, но это решительно пресек Митя.

– Прости, дружище, но на сегодняшний вечер эта дама ангажирована мной!..

Глава третья

– …А еще мне хочется произнести слова благодарности в адрес генерального продюсера нашего канала Сэма Такера, линейного продюсера Ежи Волчански, исполнительного директора Мэри Силверсон, моего научного консультанта, доктора Хью Гэмпси… – тараторила на прескверном английском стоящая на сцене в лучах софитов тележурналистка из Албании.

Кто бы мог подумать, что даже в этой крохотной стране существует не просто журналистика, а «Honest journalism». Впрочем, исходя из перечисляемого списка благодетелей, в котором лауреатка не упомянула ни одного балканского имени, телевидение Тираны, похоже, существовало под тотальным приглядом старших европейских братьев.

– Ты тоже в ответном слове будешь зачитывать всю штатную сетку директората? – почти вплотную наклонившись к Элеоноре, так, словно бы намереваясь поцеловать ее в ушко, шепотом поинтересовался Митя.

– А почему сразу я? В конце концов, ты мужчина. Вот и произнесешь свое веское мужское слово.

– Не, я на нарушение субординации пойти не могу. Ты замдиректора, это все равно что замполит. А я всего-навсего рядовой пехоты.

– А по-моему, ты – всего-навсего трусишка. Неужели трудно сказать пару слов? Да вон хотя бы тоже привет передать.

– Кому? Медвежонку?

– Балда! Дочке своей. Знаешь, как ей будет приятно?

– Не. Мы с Ольгой договорились, что я со сцены пальцы правой руки вот так сложу. – Митя показал, как именно. – И она будет знать, что это персонально ей привет.

– Детский сад, честное слово.

Делая вид, что поправляет прическу, Элеонора слегка повернула голову и быстрым взглядом окинула задние ряды, на которых помещались приглашенные на церемонию почетные гости.

– Черт! Все так и пялится! – сердито прошептала она.

– Кто?

– Да мужик один. Вон тот, в синем костюме, первое кресло у центрального прохода… Видишь?

– А тебе жалко, что ли?

– Надоел! Вот прямо физически, затылком чувствую, как он на меня смотрит.

– Ну не на эту же албанскую дурочку ему смотреть. Увидел мужик самую красивую женщину в зале, ну и… того. Созерцает восхищенно.

– Угу, восхищеннее некуда. У него взгляд, как у старой побитой собаки.

– Это потому что он восхищается и одновременно страдает. Понимая, что персонально у него такой шикарной женщины не было и не будет. В отличие от…

– От?..

– В отличие от меня.

– Прекрати! Еще одно слово – и я тебя укушу.

– Кусай! И завтра утром этот снимок появится на первых полосах таблоидов.

– Дурак!

– Мы не дураки. Это просто у нас в роду… Стоп! Вроде нас с тобой объявляют!

– Dmitry Obrazoff and Helen Rozoff! – торжественно раскатилось по залу. – RUSSIA!

Одновременно вздрогнув, Митя и Элеонора растерянно переглянулись.

Образцов перекрестился, встал с места и протянул руку:

– Ну, пошли, что ли? Слышишь, человек надрывается?..

* * *

– …От своего лица и от лица Дмитрия я хочу поблагодарить уважаемых членов Академии за столь высокую оценку нашей работы. Тем отраднее, что она оказалась независима от сложившихся на сегодняшний день политических конъюнктур…

Стоящая у микрофона с шикарным подарочным букетом Элеонора продолжала произносить ответную лауреатскую речь. И, как не без гордости заметил Митя, на сей раз даже самые равнодушные к происходящему на сцене зрители, не сговариваясь, уставились на лауреатку. Потому как – было, ох и было на что посмотреть! Сам же Митя скромненько стоял чуть позади Элеоноры, сложив пальцы правой руки в обещанном Ольге жесте, а в левой держа приз-статуэтку. Настолько авангардистскую, что с ходу было не понять, что она изображает или символизирует.

– …И еще одно. Пользуясь предоставленной мне возможностью, я бы хотела попросить от своего имени и от имени Дмитрия всех, присутствующих в этом роскошном зале, встать и почтить память журналистки телеканала «Фокс Ньюз» Пруденс Мак-Ги. Героически погибшей летом этого года в Сирии, при исполнении профессиональных обязанностей.

Последние слова прозвучали из уст Элеоноры столь неожиданно, что неподготовленная к серьезному восприятию происходящего на сцене публика даже не сразу врубилась в их смысл. Но потом… Первым со своего места поднялся мужчина в синем костюме. Тот самый. А секунду спустя одиночными выстрелами стали раздаваться хлопки сидений кресел – сначала то тут, то там, затем – везде. А после того как поднялись без исключения ВСЕ, установилась именно что мертвая тишина. Разве что под сводами зала, особо почитаемого музыкантами и вокалистами за его невероятные акустические возможности, отчетливо задрожал-завибрировал воздух. Как реакция на