Журналист. Фронтовая любовь - Андрей Константинов

– Хм… Я как-то об этом не… Надо будет при случае погуглить альтернативный вариант.

– Какой вариант?

– Что-нибудь типа «Sale journalism». Журналистика продажная. Уж там-то я бы наверняка…

– Снова он! – вздрогнув, напряглась Элеонора. – И, похоже, идет к нам.

– Кто?.. А, твой таинственный воздыхатель в синем костюме!.. Спокойно, Маша, я Дубровский!..

Навскидку мужчине можно было дать лет 45–47. На самом деле, возможно, что и моложе, но точной возрастной идентификации мешали обильно посеребренные сединой виски и сухой, цепкий взгляд, вызывающий неприятное ощущение щекотки. Лицо с немного кривым (боксерским) носом было угрюмо. На лацкане темно-синего пиджака красовался крохотный винтовой значок со стилизованным из букв WSU изображением ягуара 146, из чего почти наверняка следовало, что мужчина – американец.

– Добрый вечер. Извините, я не помешаю?

– Добрый, – вежливо улыбнулась Элеонора. – Нет-нет, не помешаете. Слушаем вас.

Какое-то время незнакомец молчал, хотя было видно, что он явно готовился к этому разговору.

Наконец мужчина решился:

– Я бы хотел поговорить с вами о Пруденс.

– Вы тоже знали Дэнс? – встрепенулась Элеонора. – Вы журналист?

– Да. Я… знал Пруденс. Но я не журналист. Боюсь, это вас немного шокирует, но я – сотрудник ЦРУ.

– Оппаньки! – крякнул от неожиданности Митя. И тут же предупредил: – Лично я по вопросам вербовки принимаю только по утрам и только с похмелья.

– Тогда так и говори: ежеутренне, – сострила Элеонора и внимательно посмотрела на мужчину. – А вас, случайно, зовут не Майкл?

– Да. Неужели… неужели Пруденс вам обо мне?..

– Да. Рассказывала.

– Вы не могли бы уделить мне немного времени? Только желательно не здесь. Здесь слишком шумно.

Элеонора вопросительно посмотрела на Митю, но тот в ответ лишь пожал плечами: дескать, поступай как считаешь нужным, а я подстроюсь.

– Ну хорошо. – Элеонора забрала со стола сумочку. – Идемте.

В свою очередь Митя сунул в наружный карман статуэтку и кивнул:

– Я к вам присоединюсь. Только для начала выпивку раздобуду…

* * *

Для разговора они переместились в просторный холл гардеробной, где Митя и Элеонора заняли небольшой кожаный диванчик, а Майкл уселся в кресло напротив. На столике были выставлены три стакана с виски и бутылочка минеральной воды, которые быстро принес Образцов. Рассудив, что предстоящий разговор «на сухую» просто не пойдет – застрянет колом в горле…

– …Пруденс очень хорошо относилась к России. Кто знает – возможно, в том числе из-за вас? В любом случае я никогда не мог понять ее такую вот странную привязанность.

– А почему странную? – спросил Митя.

– Подавляющее большинство американцев все-таки относится к России, к Путину скорее негативно. А персонально мне, в силу моей профессии… Э-э… не знаю, как это правильно сформулировать…

– Мы поняли, Майкл, – пришла на помощь Элеонора. – Не любить Россию вам положено по долгу службы?

– Да. Примерно так.

– Но вы же не хотите сказать, что именно по этой причине вы с Дэнс и расстались?

– О нет! – Майкл пригубил из своего стакана и невесело усмехнулся. – Русские это так, всего лишь универсальный повод поругаться.

– А что тогда? Впрочем, если не хотите, можете не отвечать.

Положив сцепленные руки на стол, американец ответил со сдержанным волнением и подкупающей искренностью:

– Дело в том, что я женат.

– А! Тогда у матросов больше нет вопросов, – машинально отреагировал на это сообщение Митя. Отреагировал по-русски, но Майкл не стал его переспрашивать и грустно продолжил: – Со временем наши отношения зашли так далеко, что пришла пора как-то определяться. На одной чаше весов оказалась Пруденс, а на другой – жена, дети, карьера, дом… Поверьте, это был мучительный выбор.

– Я верю, – кивнула Элеонора. Ее доселе бесстрастное лицо дрогнуло и напряглось.

– Мы окончательно расстались за пару месяцев до этой, как оказалось, последней ее командировки. Причем я считал, что поступил абсолютно правильно. И оставался в этом убеждении вплоть до… – Майкл говорил задумчиво, точно беседуя сам с собой, лишь время от времени прерывая речь, чтобы влить в себя очередную порцию алкоголя. – Вплоть до того страшного дня. Когда я увидел ваш сюжет, то как-то внезапно вдруг осознал, что совершил ужасную ошибку. Что за своими былыми правильными рассуждениями проморгал, упустил самое главное в своей жизни. И тогда я… Я все рассказал жене.

Митя обалдело уставился на американца:

– Э… э… А зачем… жене?

– Я обманывал жену с живой Пруденс и не хотел начинать обманывать уже с мертвой… Мне очень трудно вам это объяснить, но… Я не мог поступить иначе.

– И чего жена?

– Пытается как-то меня понять. Возможно, она… Нет, не знаю. На самом деле это уже не важно.

– Почему? – сочувственно спросила Элеонора.

– Потому что во всей этой истории самого себя я потерял. И, похоже, навсегда.

Майкл залпом вылил в себя остатки виски, уронил голову на руки и, уткнувшись лицом в стеклянную поверхность стола, продолжил:

– Я теперь постоянно возвращаюсь в прошлое и думаю о том, какой же я идиот. Я почему-то считал, что у нас, у всех, в запасе огромная куча времени. А значит когда-то, не сейчас, позже, при определенных благоприятных обстоятельствах, в другой обстановке, непременно возникнет шанс, появится возможность переиграть, начать сначала… Люди устроены так, что постоянно забывают про здесь и сейчас. Одним словом, я упустил из виду самую очевидную из истин.

– И какую же?

– Жизнь порой заканчивается за соседним поворотом.

Элеонора почти умоляюще посмотрела на Митю: мол, скажи уже что-нибудь свое, мужское.

Но Образцов молчал. Потому как – ну что тут скажешь? Здесь никакие слова не помогут. Разве что… стаканы обновить. И тогда Элеонора со свойственной ей чисто женской интуицией поняла, что настала пора прибегнуть к испытанному лечебному средству – нескольким каплям спасительной лжи:

– Если вас это хоть немного утешит, Майкл, могу сказать, что Дэнс вспоминала о вас.

– Правда? – На лице церэушника обозначилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку.

– Да. Она рассказывала, какой вы замечательный человек. И что она по-прежнему любит вас. А еще она уважала вас за ваш выбор. Потому что семья, дети – это было для Дэнс святое. Наверное, потому, что у нее самой никогда в жизни не было ни того ни другого.

– Странно. А мне она ничего подобного никогда не говорила, – задумался вслух Майкл. – Наоборот, постоянно подшучивала. Однажды и вовсе заявила, что добродетельное поведение суть последнее прибежище посредственности. Это было в ночь перед ее отъездом… В ночь нашей последней близости.

– Дэнс всегда была колкой и резкой, – вздохнула Элеонора. – Но это была просто игра. Если угодно – маска.

– Да, пожалуй, вы правы, – согласился Майкл, вставая. – Ради бога,