Заклятие страхом - Борис Саркисов

— Что уставился как истукан? — теперь голос Рема был созвучен рычанию цепного пса. — Прочь, если тебе еще дорога жизнь!

Эдвард пытался выглядеть спокойным, хотя это у него плохо получалось.

— Уйду, не беспокойся. Но прежде ты выслушаешь мой приговор. Теперь я знаю, что в твоих жилах течет дьявольская кровь, а значит, в тебе нет и никогда не было веры в Бога, как бы ты не обставлял себя образами святых и не поклонялся кресту, который ты носишь. У дьявола плохи шансы на то, чтобы когда-нибудь достичь искупления. Это ты…

— Сгинь! — снова взорвался Рем и схватил обеими руками за ворот рубахи Эдварда. — Убью тебя и даже глазом не моргну.

— Это ты пустил меня по кругам ада, наполнил мое сердце гневом и ненавистью, — продолжил свою мысль Эдвард. — И я должен покончить со злом. Оно, как проклятие, витает над тобой и этим домом…

Кровь кинулась ему в голову, затмила рассудок. Его глаза впились в свою жертву, как два свирепых, безжалостных огня. Вне себя от ярости он с остервенением оттолкнул отца и отвесил ему прямым правым ударом, после которого тот с хриплым стоном рухнул, как сноп, и, ударившись головой об угол массивного стола, тут же отключился.

Рем лежал лицом вниз. Его скрюченные пальцы были погружены в ворс напольного ковра. Эдвард нащупал артерию — она еле пульсировала.

Он кинулся к комоду. Выдвинув верхний ящик, стал рыться в нем, выбрасывая на пол не заслуживающее внимания барахло, пока взгляд не остановился на альбоме в кожаном переплете. Листая его, в нем все больше воспламенялись смятение и негодование: вместо семейных фотографий взору представали снимки обнаженной Глории в различных позах, с затуманенными и отрешенными глазами. Эдвард стал в бешенстве рвать листы.

Поверженный Рем зашевелился, медленно и тяжело поднялся на ноги и внезапно попятился назад под напором страшного предчувствия, увидев в руке Эдварда газовый баллончик. Страх и ужас ему и прежде были знакомы, но тут он столкнулся с чем-то ранее не испытанным — его сердце будто обожгли раскаленным металлом и наполнили мучительным ощущением неотвратимой беды: на него в упор глядели глаза ярой ненависти.

Эдвард на секунду замер в нерешительности и… прыснул из баллончика в глаза Рема. Тот мгновенно обхватил лицо руками, задвигался вслепую, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь на ноги, осыпая при этом своего отпрыска потоком ругани и проклятий. Эдвард почувствовал, как ледяная дрожь пробежала у него по спине. Он бросился к саквояжу, достал оттуда плоскую флягу, откупорил ее дрожащими руками и обильно полил комнату бензином. Выбравшись из дома, он окатил горючим все выходы — дверь и окна. Зажег спичку и бросил. Пламя мигом вспыхнуло и в нос тотчас ударил запах паленого. “Смотри, Глория, — шептал он с рыданием в голосе, — я направляю его к тебе в преисподнюю на правый суд”.

Словно очнувшись от содеянного, он бросился прочь от жилища, окутанного огнем и зловещими воспоминаниями. В ушах звенело, ноги были как резиновые, сердце колотилось, дыхание вырывалось сквозь зубы с шипением. “Вот и все!” — пронеслось в мозгу.

На секунду он остановился и, обернувшись, увидел, что длинный огненный язык вместе с клубами удушливого черного дыма уже вырывались через кровлю и багровый отсвет пожара озарял двор и близлежащие дома.

26

На заре, когда мертвенно-бледная луна за рекой постепенно таяла, Эдвард, нервно покуривая сигарету, в скорбном молчании сидел на краю обрыва и смотрел как Меренка, подернутая легким туманом, катит свои воды за дальние холмы, и оттуда ветерок гонит к нему стадо облаков. Рядом тускло мерцал костерок. Губы его что-то шептали, жесты рук о чем-то говорили. Где-то под кронами деревьев, затаившись, ухала сова и мелодично щебетал дрозд. Жаворонок, вспорхнув над головой, взмыл в высь… Боже, как чудесен этот сказочный мир, щедро дарованный Творцом для людского благоденствия!

Он побросал в костерок сухие дровишки и задумчиво наблюдал, как языки пламени жадно поглощают их, медленно превращая в серый пепел. В багровом мареве одна за другой рождались картины прошлой жизни, и сердце будто сжимала чья-то безжалостна рука. Он снова один на белом свете, как и много лет назад, и к этой мысли придется привыкнуть. Но как? И тут коварная мысль кольнула сердце: хватит ли у него духу, чтобы утонуть в Меренке? И стоило ему подумать об этом, как в нем всколыхнулось второе “я”, и он услышал предостерегающий голос: “Брось раскисать и каяться, ты же познал не только горечь, но и радость…”. И перед его взором всплыл образ Дениса, к которому он прикипел всей душой с первых минут их неожиданной встречи, с которым делился своими сокровенными мыслями, с которым плескался в Меренке, строил хижину и ловил рыбу. Ему казалось, что он всегда любил этого бесхитростного белокурого парнишку с глубокими васильковыми глазами, и сейчас любит его так же сильно, будто знаком с ним с самого раннего детства.

В памяти вереницей замелькали лица Рема Павловича, Милены Кимовны, Феликса Петровича, Агафона Жмакина, Ады Акимовны, Александра Захаровича, и он почувствовал, что все они стали далекими, словно персонажи давно забытого приключенческого фильма, в котором орудовали хищники и их жертвы.

Солнце уже поднялось из-за деревьев, холмы засверкали в лучах первородного света, который существовал еще до сотворения мира, до того, как Творец отделил свет от тьмы, как бы утверждая: “Раз есть тьма, значит должен быть и свет!” И в эту чудесную, умиротворенную гармонию природы вдруг врезался рев двигателя. Заурчал, зафыркал и умолк у подножья холма. Хлопнула дверца машины. Сердце Эдварда тревожно заколотилось, обида комом подкатила к горлу. Он знал, что это приехали за ним, и не кто-нибудь, а тот самый следователь, кто уже однажды наградил его путевкой в колонию.

Выйдя на узкую тропу, которая змеилась по склону и терялась в лабиринте деревьев, Суздальцев медленно стал взбираться на вершину холма. Постепенно лес редел, по сторонам открывались поляны, залитые солнцем и напоенные ароматом полевых цветов. Между деревьями, стройными и высокими, с молочно-белыми стволами и такими же, как трава, бледно-зелеными листьями, дыбились серые валуны. Из глубин подсознания следователя всплыли туманные воспоминания о том, как в этих местах он когда-то бывал в свои юные годы. Теперь здесь обосновался Эдвард со своим другом-подростком. Суздальцев пытался найти оправдание Веригину-младшему, которого неведомые силы бросили на отчаянный шаг, но не мог. Ведь его недруги разоблачены и низвергнуты, а значит ничто теперь ему не угрожает. И невольно вспомнились откровения письма из колонии: “Видения