Херонейский Лев - Titus

Дальше они шли в полном молчании. Больше от отца Александр ничего не требовал. Для такого человека, как Филипп Македонский, даже эти слова уже были огромным шагом навстречу. Их путь к Кефису продолжался, и чем ближе они подходили к берегу, тем ощутимее становился сырой речной холод. Удушливый запах дыма и жар тысячи костров почти не долетали сюда, не оскверняя тишины и вечного сна усопших. Вскоре они дошли до того самого места, где принял свой последний бой Священный отряд. Перед ними, у самой кромки воды, из мрака вынырнули мертвецы. В отличие от остальных павших, рассеянных по полю, эти воины и в смерти не прекращали обращать лица в сторону Херонеи и ликующих македонян. Александр мгновенно узнал их: они лежали ровно так, как он их и оставил. Фиванцы пали, не разомкнув строя — лицом к врагу, плечом к плечу, сплетясь в последнем объятии. Их тела были истыканы сариссами педзетайров Кратера, пробиты дротиками фессалийцев Каласа и изрублены кописами гетайров Александра. Ночной ветер едва заметно шевелил полы их окровавленных плащей. Тусклый свет фонарей, которые держали соматофилаки, выхватил из тьмы бледные, застывшие лики мужей.

Александр остановился вместе с отцом прямо перед этой стеной переплетённых и обезображенных тел. Не решаясь нарушить тишину, он молчал, пока басилевс немигающим взором блуждал по убитым воинам, погружённый в глубокие раздумья. На лице Филиппа не осталось и тени прежнего угара. Александр видел, что винный пар Диониса окончательно сошёл с черт отца, оставив лишь серую, постаревшую кожу и скорбные морщины вокруг шрама на месте выбитого глаза. Филипп долго вглядывался в мёртвый строй Фив, а затем медленно, преодолевая боль в изувеченной ноге, опустился на одно колено прямо в окровавленную беотийскую землю. Потянувшись дрогнувшей рукой к голове, царь снял венок из плюща и бережно уложил его в грязь, к ногам павших эллинов.

— Как они умерли? — приглушённо спросил он.

Молодой гиппарх ответил не задумываясь:

— Как и подобает мужам, защищавшим родной край, — глухо изрёк Александр. — Никто из них не побежал. Никто не просил пощады. Они сражались отчаянно, с суровым смехом на устах, подобно львам, и умирали так же. Эти люди были храбрее всех, с кем мне сегодня довелось столкнуться. Если бы все эллины следовали их примеру, мы бы проиграли эту битву.

— Да погибнут те… — тихо, со свистом выдохнул Филипп, и его хриплый голос дрогнул, — кто смеет подозревать этих мужей в том, что они совершили или претерпели что-либо постыдное!

— Так и есть… — качнул головой Александр, соглашаясь с отцом.

Он знал, сколько насмешек ходило по миру по поводу уз между членами этого отряда. Но перед той отвагой, которую он видел лично, все эти слухи казались лишь пустой суетой…

— Будучи отроком, я провёл три года в Фивах заложником, — с ноткой ностальгии проговорил царь, обводя взором лежавших храбрецов. — Там я близко узнал Паммена, Пелопида и великого Эпаминонда. Я жадно учился у них, впитывая всё, что касалось военного ремесла. Позже эти знания сослужили мне верную службу, когда я вернулся в раздираемую врагами и погрязшую в междоусобицах Македонию… — Филипп на миг умолк, а затем спросил: — Кто так ровно уложил их?

— Я, — коротко отозвался Александр. — Я приказал сделать это сразу после битвы, рассудив, что фиванцы возжелают похоронить их отдельно. Здесь лежат двести пятьдесят четыре человека. Остальных сорока шести нам найти не удалось. Должно быть, они легли чуть раньше, в общей мешанине вместе с остальными беотийцами, — царевич обернулся назад, туда, где в темноте россыпью были разбросаны изувеченные тела.

Вздохнув на эти слова, Филипп тихо, с глубоким затаённым трепетом промолвил:

— Землю родную они напоили своею кровью,

Рок беспощадный сразил их в едином бою.

Смолкли их крики, но слава отважных вечна,

Песней несётся она в дальние внуков века…

Александр без труда узнал эти строки: они принадлежали Эсхилу и его трагедии «Семеро против Фив». Припав коленом к земле, Филипп был спиной к сыну, однако юноша отчётливо подметил, как басилевс смахнул широким кулаком скупую слезу, прокатившуюся по щеке. Это поразило Александра, вновь заставив задуматься о том, каким непостижимым образом суровые варварские привычки уживались в его отце с поистине тонкой образованностью.

— Право слово, Эллада — колыбель чудес и героев, — качнул головой Филипп, тяжко опуская руку на колено. — Эти люди… даже проиграв как полные дураки, всё равно каким-то образом способны омрачить любую, самую яркую победу. Даже проиграв, они умудряются заставить победителя чувствовать себя Ксерксом.

— Да, это они умеют… — согласился с ним Александр, ответив слабой улыбкой.

В этом крылась странная ирония. Их род из поколения в поколение стремился к тому, чтобы эллины признали их за своих, равных среди равных. Но путь, который они избрали сегодня, оказался куда более тёмным, чем дипломатия их предка Александра Филэллина.

Прохрипев от боли в покалеченной ноге, Филипп с натугой попытался подняться. Александр порывисто подался вперёд, желая подставить отцу плечо, но басилевс упрямым жестом отверг помощь сына и выпрямился сам. Встав во весь рост, он громко и уверенно изрёк:

— Мы поставим им памятник. Это будет гордый каменный лев на чистом, как облака в погожий летний день, постаменте. Пусть потомки знают, что мы победили львов, а не овец.

— Как думаешь… — на миг запнулся Александр, обнажая за выправкой сомнения своего молодого сердца. — Правильно ли мы поступаем, когда убиваем таких людей?

После этого вопроса Филипп повернулся к сыну. Его единственный зрячий глаз смотрел теперь совершенно трезво, глубоко и по-прежнему остро, а иссечённое шрамами лицо в ночном полумраке казалось высеченным из сурового камня.

— Славь их подвиг и пей за их