Херонейский Лев - Titus

— Наша эпоха… — медленно повторил Филипп, словно пробуя эту фразу на вкус. — Звучит красиво. Надеюсь, наше время и взаправду войдёт в легенды… — с редкой для себя мечтательностью проговорил царь.

— В самые невероятные и захватывающие, — с непреклонной убеждённостью заявил Александр. — Она станет лучше Троянской эпопеи. Я верю в это.

— Неужели впрямь лучше «Илиады»? — усмехнулся Филипп, прищурив глаз.

— А почему бы и нет? — вскинул бровь Александр. — Ведь полем для наших деяний станет не один-единственный град, как у Ахилла, а весь этот необъятный мир… — указал он рукой на серебристый изгиб Кефиса, где за водной гладью высились темнеющие склоны, а за ними, во мраке ночи, где-то за горизонтом дышало море.

Повернувшись вслед за взором сына к реке, басилевс неожиданно рассмеялся.

— Кого же я только произвёл на этот свет… — со смехом качнул головой Филипп, а затем гулко выкрикнул в ночную тишину, да так, что эхо отозвалось вдоль речного русла: — Но мне нравится! Нравятся, клянусь Зевсом, твои слова! Они заставляют даже сердце такого старика, как я, на миг помолодеть! Ты прав, Александр: могилой для людей служит весь необъятный мир, но также этот мир служит им и полем для их деяний. Но вот какими именно будут твои деяния — зависит исключительно от тебя самого. Я лишь искренне надеюсь, что ты не совершишь тех ошибок, которые совершал я и о которых теперь раскаиваюсь. И ради этого чаще слушай Аристотеля, учись у него самообладанию и глубже постигай философию.

Александр улыбнулся отцу, видя, как в его глазу снова вспыхнул тот самый неукротимый, молодой огонь, что когда-то покорил саму Олимпиаду Эпирскую.

— Я постараюсь, — со вздохом, преодолевая боль в ушибленном боку, кивнул царевич.

Они оба устремили прощальный взор на восток, туда, где за тёмными холмами Беотии таилось Эгейское море. Несмотря на то, что равнина служила усыпальницей для тысяч воинов, сейчас она была удивительно прекрасной. Прохладная ночь окутала поле брани серебристой вуалью. Лунный свет серебрил гладь Кефиса, а прибрежные ивы тихо шелестели на ветру. Вдали от интриг матери и погрязшей в сварах Пеллы Александр впервые за долгое время чувствовал полное умиротворение, находясь рядом с отцом. Это был редчайший, бесценный миг подлинного единения между ними, момент, который он хотел растянуть как можно дольше. Однако дела всегда стояли выше личных порывов. Притопнув покалеченной ногой, Филипп развернулся и махнул рукой:

— Пошли, сын мой, к навесу, а то боюсь, наши стратеги ещё съедят Демада и остальных афинян. Их терпение ведь порой бывает слабовато! — хохотнул он, зашагав обратно к мерцающим кострам. — Не хочешь ли выпить со мной? Хотя бы пару кубков в честь своего назначения и за упокой павших ребят?

Александр быстро догнал отца и поравнялся с ним, подстроив свой шаг под его хромую поступь. Семёрка соматофилаков, повинуясь движению басилевса, развернулась: яркие пятна фонарей теперь плыли впереди, прогоняя тьму и освещая царю и его наследнику путь посреди уснувшего поля.

— Ну-у… — протянул Александр, которому не хотелось больше прикасаться к вину, но ещё больше не хотелось разрушать только что возникшую между ними хрупкую связь. Пересилив себя, он цыкнул языком и махнул рукой: — Ладно! Выпьем, отец. Ровно по кубку.

Филипп тут же расплылся в довольной ухмылке, так как уломать Александра удавалось ему нечасто, и каждая такая маленькая победа доставляла старику удовольствие. Прибавив ходу, басилевс весело и с лукавым задором спросил:

— А угадай-ка, кто сегодня тоже был на этом поле?

— Даже не догадываюсь, — пожал плечами Александр. — Сегодня здесь была почти вся Эллада и Фракия, а твоих врагов среди них не перечесть. Ты ведь говоришь о ком-то из них?

— Верно-верно! — со смехом закивал басилевс. — Демосфен! Афиняне за столом проговорились, что их великий оратор честно стоял в строю фаланги. Правда, как только запахло чёрной похлёбкой, наш софист бросил щит и дал такого дёру, что только пятки сверкали! Эх, а я ведь так хотел с ним потолковать…

— Потолковать? — удивился Александр. — О чём?

— Да просто мы с ним враждуем уже лет так двадцать. Он защищает Афины, и за это я его даже уважаю, но он… — Филипп выпятил губу, пытаясь подобающе выразить мысль, как вдруг оступился и едва не рухнул через притаившуюся в траве глыбу. Александр вовремя подхватил отца за локоть, не дав ему позорно растянуться в грязи. Басилевс благодарно крякнул, выпрямился и как ни в чём не бывало продолжил: — Так вот! Он слишком уж любит переходить на личности. Я, конечно, тот ещё засранец, тут не поспоришь, но он из меня в своих речах вылепил прямо Тифона! Я ужасно хочу спросить его: откуда он берёт всю эту чушь?

— Неужели он выдал что-то новое в своих «Филиппиках»? — с искренним любопытством поинтересовался Александр. — Я что-то пропустил?

— Конечно пропустил! — широко взмахнул Филипп руками, чуть не заехав сыну по лбу. — В последней своей речи перед Народным собранием он на полном серьёзе заявил на всю Агору, будто у меня сто жён. Сто! Александр, понимаешь?! И ведь половина Эллады, клянусь богами, поверила в эту басню! Откуда он вообще вырыл эту цифру? У меня и с твоей-то матерью головной боли на десять цариц вперёд, а он мне приписал целую сотню!

Слушая возмущённые выкрики отца о новых выдумках Демосфена, Александр не сдержался и громко расхохотался. Они шли посреди усеянного трупами поля недавнего побоища, но для него это были минуты редкого счастья. В этот вечер Александр дал себе обещание…

Он запомнит на всю жизнь Херонею, её Львов и смех Филиппа Македонского у берегов Кефиса.

------------

Глоссарий:

Братская могила фиванцев у Херонеи (фиванский полиандрион) — это массовое захоронение воинов Священного отряда из Фив, которые полностью погибли 2 августа 338 года до н. э.,