Херонейский Лев - Titus

Глаза Эвмена удивлённо расширились. На миг он замер, словно не поверив услышанному.

— Нет, мой царевич… что ты, как я могу пить из твоей чаши? — растеряв свою привычную собранность, смущённо качнул головой кардиец, шагнув назад.

— Бери, не упрямься, — настойчиво повторил Александр, вытягивая руку ещё дальше. — Я налил вино для себя, а оно совершенно не лезет в горло. К тому же сегодня мы празднуем общую победу. А в ней есть и твоя заслуга.

Эвмен замешкался. Он коротко скользнул взглядом по кругу молодых гетайров, продолжавших говорить у костра. Затем кардиец встретился взором с самим Александром. В обычно спокойных, чуть уставших глазах эллина вспыхнул огонёк немой признательности. Сделав шаг вперёд, он бережно, двумя руками перенял из ладони царевича глиняный скифос и припал к нему пересохшими губами. Его шея отчётливо подрагивала с каждым глотком, пока чаша не опустела до капли. С облегчением выдохнув, он вернул пустой скифос Александру. На белом лице грамматевса просияла редкая для него, открытая и широкая улыбка. Как понял Аргеад, сладкий нектар Диониса всё же сумел вдохнуть в него новые силы.

— Ох… божественный напиток, — тихо произнёс он. — Благодарю за милость, мой царевич.

После этих слов Эвмен попытался низко склонить голову в поклоне, но гиппарх остановил его резким жестом поднятой руки.

— Не склоняй голову, Эвмен. Не нужно, — тепло улыбнулся Александр, счастливый тем, что сумел хотя бы напоить уставшего за время похода писца. — Когда закончишь со списками, обязательно иди и поешь. А то будет плохо, если грамматевса нашего царства найдут истощённым среди трав. В таком случае над нами будет хохотать вся Эллада.

На эту мягкую шутку Эвмен невольно рассмеялся, но тут же скромно прикрыл рот ладонью. Быстро совладав с собой, он признательно кивнул Александру и устремился дальше во мрак поля — туда, где его ждали новые таблички и неразобранные трофеи, пока вокруг гремел пир пьяных македонян. Когда силуэт кардийца растворился в сумерках среди бродящих писарей и воинов, гул у очага возобновился с новой силой. Однако не все этеры проигнорировали Эвмена. Леоннат, всё это время буравивший взглядом спину уходящего секретаря, повернулся к Аргеаду и задал вопрос:

— Александр, а с чего это ты поишь этого писаку из собственной чаши? — недоумённо спросил он.

Откинувшись обратно на одну из плетёных корзин, Александр строго посмотрел на приятеля:

— Сегодня мы победили половину Эллады, Леоннат, а ты всё продолжаешь рассуждать как горец из Орестиды. Оглянись вокруг. Со времён наших дедов Македония выросла вдвое. И немалая часть заслуг в этом принадлежит именно таким людям, как Эвмен. Да и подумай сам: кто будет выполнять его работу? Я с ужасом представляю, если его вдруг не станет и на место царского грамматевса посадят тебя. Мы же с твоим умением считать по ветру пойдём!

Друзья у костра снова зашлись хохотом, а Леоннат лишь с беззлобной усмешкой закатил глаза, признавая своё поражение.

Они продолжали сидеть вокруг трофейной повозки у своего обособленного очага, справляя собственный, тихий праздник. Однако в какой-то момент внимание всех парней, включая Александра, привлёк шум со стороны загонов для пленных. Его причина прояснилась быстро. Вскоре в свете вечерних костров появились те самые воины, которых царь недавно с хохотом куда-то отослал. За собой они вели около десятка человек. Пленные шли нехотя, сутулясь и медленно переставляя сбитые ноги. Их головы были низко опущены то ли от всепоглощающего стыда, то ли от нежелания смотреть на усеянное телами соотечественников поле брани. Александр, сидевший на краю повозки с запечённой куриной голяшкой в руке, находился всего в двадцати шагах от проходящего конвоя. Ему хватило лишь одного взгляда, чтобы узнать в несчастных афинян: даже сквозь толстый слой пыли и запёкшейся крови их розоватые туники ярко выделялись на фоне грубых хитонов македонян.

При виде этого странного шествия Александр нахмурился. В его груди зародилось недоброе предчувствие, так как он не понимал, что за затею мог придумать его отец и зачем ему потребовалось тащить афинян прямо к себе. Гефестион и Неарх, переглянувшись с остальными друзьями, уставились на него с немым вопросом. Увы, Александр лишь пожал плечами, показывая, что и сам не осведомлён о действиях басилевса.

Грубо толкая пленных копьями в спины, воины подвели афинян к царскому навесу и сомкнули кольцо, чтобы никто из них не вздумал бежать или учинить глупость. Сооружённая на скорую руку площадка симпосия сейчас утопала в дыму и густом запахе жареного мяса. Во главе длинного стола, тяжело упираясь локтями в крепкий дуб, восседал отец Александра. Его лицо багровело от выпитого вина, пурпурная туника была заляпана жиром, а единственный зрячий глаз светился диким торжеством. Вокруг него орали, спорили, обнимались и братались охмелевшие старшие военачальники, соматофилаки и предводители союзников.

Через минуту выкриков воинам удалось перекричать гул и привлечь внимание разгорячённого басилевса. Филипп повернул голову к прибывшим, и в ту же секунду музыка оборвалась: смолкли и авлосы, и лиры. Педзетайры вытолкнули на середину освещённого пятачка скованных афинян. Те выглядели совсем раздавленными. Александр безошибочно прочитал на их лицах ужас людей, ожидающих скорой казни или рабских колодок.

— Дорогу мне! — взревел Филипп, резко подскочив на ноги и с замахом выплеснув вино из чаши. — Дорогу чемпиону! Он желает собственными глазами взглянуть на тех, кто обещал разбить его и прогнать обратно за Фермопилы!

По этим выкрикам Александр вмиг понял, что пир вступал в ту фазу, когда разум отца окончательно сдавал позиции перед неразбавленным вином. Пошатываясь из стороны в сторону, словно попавший в шторм корабль, царь поковылял вдоль стола к пленным, припадая на изувеченную ногу. На его взъерошенной голове съехал набок венок из плюща, а в руках поблёскивал серебряный кубок. За басилевсом, угодливо подхихикивая и подталкивая друг друга локтями, шли такие же пьяные Аттал, Геромен, Парменион, Антигон и Антипатр.

Выйдя из-под тента на свежий воздух, Филипп вскинул руки и с хохотом промолвил: