Херонейский Лев - Titus

не конь, а друг, — с улыбкой поправил Александр. — А во-вторых: женщины приходят и уходят, а Буцефал как стоял в моём стойле, так и стоит. Я сегодня уже воздал ему благодарность, а теперь хочу осушить чашу за кое-кого ещё… — на этих словах его взгляд соскользнул вниз и остановился на сидевшем у колеса самом верном из этеров. Встав с телеги и подняв скифос вверх, Александр огласил тост, перекрывая гул пирующего лагеря: — Гефестион! Ты сегодня заслонил меня в бою и спас мне жизнь. Такие люди, как ты, не обмениваются ни на сокровища Азии, ни на самых прекрасных женщин Эллады. Моя чаша — за тебя, брат мой! Люблю тебя и пью за твою дружбу!

Гефестион мгновенно вскочил со щита. На его лице застыла искренняя и глубокая признательность. Подняв свой килик навстречу скифосу Александра, он громко откликнулся:

— А моя — за тебя, брат! Пью за твои победы и твоё здоровье!

Вслед за ними все подняли свои скифосы, мехи и килики за Гефестиона и щедро припали к виноградному нектару. Александр запрокинул голову и залпом выпил до дна жидкость, которую неспешно цедил весь этот вечер. Опустив пустой сосуд, он наткнулся на усмехающийся взгляд Филоты.

— Вы тут ещё все обниматься у костра начните, — фыркнул сын Пармениона, качая головой.

Александр на эту привычную брюзгливость лишь раскатисто рассмеялся:

— А вот выпьем ещё по котиле — и обязательно обнимемся, — твёрдо огласил гиппарх. — И тебя обнимем, Филота, герой ты наш несказанный. Глядишь, хоть тогда станешь капельку ласковее и добрее к людям!

Парни снова гулко рассмеялись. И в этот раз даже Филота усмехнулся, без привычной язвительности, с неожиданной теплотой. Александр уселся обратно на шершавый край повозки и с умиротворённой улыбкой принялся слушать рассказ Селевка про лихие приключения его дяди Птолемея на правом крыле. Внимая другу лишь вполуха, он невольно погрузил пальцы в корзину со снарядами для пращи. Зачерпнув горсть холодного металла, Александр поднёс его к глазам, рассматривая швы и неровности литья. В пляшущем сиянии огня на фоне мёртвых тел, безумного кутежа и диких криков отца свинец показался ему самым честным из всех металлов. Свежеотлитый свинец всегда блестит, мимолётно подражая серебру, но этот блеск обманчив: со временем металл неумолимо тускнеет.

Глядя на беснующегося у стола Филиппа, молодой царевич вдруг ясно осознал, что истинная слава — это вовсе не пурпур и не золото, которыми любят украшать себя владыки. Великая слава подобна свинцу. Ей присущ тот же обманчивый блеск, та же сокрушительная, давящая тяжесть и та же тихая, коварная способность насмерть отравлять душу того, кто её стяжал. Вздохнув своим мыслям, Александр оглядел усеянную трупами землю Херонеи и разжал пальцы. Свинцовые снаряды со звоном посыпались из его ладони обратно в корзину. Взяв мех, он плеснул ещё немного вина в скифос с изображением угасающего Ахилла и на миг замер, всматриваясь в застывший лик предка. Нет, вино сегодня совсем не лезло ему в горло.

Из философского оцепенения его вывел чужой шаг. К их яркому очагу подошёл грамматевс Эвмен. Сжимая в запятнанных сажей пальцах восковую табличку, кардиец неустанно трудился даже сейчас, в липких сумерках, пока его царь беспросветно кутил.

— Сколько в этой телеге свинца? — подойдя ближе, Эвмен деловито заглянул внутрь повозки.

При его появлении оживлённый шум у очага немного утих. Кое-кто из парней принялся буравить кардийца неприязненными взглядами. Александр знал, что большинство македонян презирали Эвмена, считая его чужаком и бумажным выскочкой. Такие настроения бытовали и среди его собственных друзей, но сам он всегда относился к Эвмену с уважением к его уму и педантичности. Повернувшись на краю повозки, Александр прикинул на глаз объём трофеев.

— Пять, десять, пятнадцать… восемнадцать корзин. Думаю, в каждой будет по три или четыре таланта свинца, — навскидку оценил Александр, а затем прямо посмотрел на кардийца: — Он пойдёт в переплавку или прямо на руки нашим пращникам?

— На руки пращникам, — со вздохом отозвался Эвмен, царапая стилосом цифры на мягком воске. — Мы сегодня выиграли сражение и захватили тысячи пленных, но война на этом не окончена. Следующая наша цель после Херонеи — семивратные Фивы. Поход продолжается, так что эти свинцовые орехи могут очень скоро нам понадобиться.

Посмотрев на усеянное телами поле, Александр поджал губы. Тягостная мысль о том, что эллинам предстоит и дальше проливать кровь друг друга, ему пришлась не по душе. Окинув взором худощавую фигуру грамматевса, он мягко спросил:

— Ты не устал?

— Нет, мой царевич, — не отрывая взгляда от таблички, качнул головой кардиец. — Это моя работа. А к своей работе я давно привык.

— Сколько мы сегодня потеряли? — тихо проронил Александр, снова уставившись на затянутое мраком поле и бродящие среди трупов одинокие тени воинов.

— Пока не берусь назвать точное число, — оторвавшись от восковой таблички, Эвмен смахнул со лба липкий пот. — Подсчёт списков ещё идёт. Но, к счастью, судя по первым вестям, раненых у нас куда больше, чем убитых. Сам я считаю…

Ответ грамматевса потонул в неожиданно раскатистом хохоте царя. Александр перевёл взгляд на походные навесы и увидел, как от стола Филиппа по его приказу во весь дух куда-то быстро побежали несколько воинов.

— Отец пирует так, будто завтра нас ждёт вторая Титаномахия, — со вздохом проронил Александр, глядя на это буйство. — Македония или Беотия… кажется, для него нет никакой разницы, чья земля лежит под ногами.

— Ну-у… — протянул Эвмен с едва заметной, мудрой улыбкой. — У басилевса всегда была широкая душа. Впрочем, как и у большинства македонян, — обвёл он беглым взором пьющих воинов и сглотнул слюну сухим, пересохшим от пыли горлом.

Александр подметил этот жест уставшего человека. Спохватившись, он подхватил стоявший на краю повозки скифос и радушно протянул его писцу:

— Будешь? Выпей, я же вижу, как ты вымотался.