Херонейский Лев - Titus

со сдержанной суровостью смотрели холодные глаза потрёпанной, но непокорённой кучки воинов. Они стояли неподвижно. Ветераны в первом ряду казались изваянными из пентеликского мрамора. На их помятых щитах в лучах жаркого солнца ярко горели чеканные медью лавровые венки, лики Горгон и палицы Геракла. Их командир стоял в самом центре. При виде царевича он медленно опустил копьё остриём к земле, словно сразу понял, что с прекращением атаки застрельщиков македоняне решили предложить им разговор.

Разлепив спёкшиеся, пересохшие губы, Александр вновь напряг ссаженное пылью и криком горло, чтобы обратиться к стоявшим перед ним мужам:

— Я желаю говорить! Прошу, выслушайте меня! Кто ваш вождь?! Кто может держать слово?! — отринув родную македонскую речь, он перешёл на эолийский диалект, певучий язык прекрасной Коринны и великого Пиндара.

При звуках своего языка фивяне слегка повели плечами, а высившийся в самом центре рослый мужчина в расписанном синей краской шлеме, украшенном грозной маской с вычеканенной бородой, кратко похлопал по плечу стоящего рядом соратника. Сделав шаг вперёд из-за щитов, он с глухим стуком упёр древко копья во влажную, чавкающую землю. На нём была испачканная в пыли и подтёках крови кираса, на груди которой высился рельефный лик прародителя рода Теменидов-Аргеадов — Геракла, облачённого в шкуру Немейского льва, ведь герой был рождён именно в семивратных Фивах.

— Кто со мной говорит?! Кого видят мои глаза?! — глухо, сквозь прорезь забрала спросил командир фивян.

Сдерживая нетерпеливо рвущегося Буцефала, Александр поднял подбородок и незамедлительно по древнему обычаю представился:

— Я — Александр из Македонии, сын царя Филиппа! — гордо и громко выкрикнул он над замершей рекой. — А кем будешь ты, человек?!

— Я — Ксенократ из Фив, сын Клеомеда! — с не меньшей гордостью за своё имя в голосе отозвался фивянин, после чего, не теряя времени, перешёл к делу. — Чего ты хочешь от нас, молодой царевич?! О чём нам говорить на краю гибели?!

— Беотарх Феаген с вами? — поинтересовался Александр, окинув взором поредевшие ряды. — Вы видели своего стратега?!

Ксенократ оглянулся через плечо, скользнув взглядом по замершим соратникам. Перебросившись со своими людьми парой горьких слов, он ответил гиппарху, и в его голосе прозвучал суровый, ироничный смех:

— Таких не помним! — усмехнулся он. — Думаю, он пал где-то в общей свалке, а может, уже мчит во весь опор к стенам Фив! Да и имеет ли это значение теперь?! Говори, с чем пришёл к нам, потомок Темена!

— Ясно… — тихо, с тенью досады прошептал Александр. Мысль о том, что ему так и не довелось сойтись в поединке со стратегом Беотии, отозвалась уколом разочарования. Выпрямившись на эфиппии, он поднял руку и возгласил так, чтобы его голос раскатился по всей пойме Кефиса: — Я пришёл призвать вас к разуму, воины! Опустите копья! Взгляните за мою спину, мужи Фив: ваше войско рассеяно, союзники бегут, а день Херонеи уже бесповоротно принадлежит нашему солнцу. Дальнейшее кровопролитие — не доблесть, а бессмысленная жертва Аиду! — царевич сделал паузу, давая эолийским словам глубоко запасть в сердца осаждённых, и продолжил с искренней честностью: — Никто в мире — ни эллин, ни варвар не посмеет упрекнуть Священный отряд в изъяне мужества. Вы стояли, точно базальтовый кряж, оставшись одни против целой армии, исчерпав всё, что под силу смертным. Ваша доблесть доказана, ваша верность омыта кровью и бесспорна. Вернувшись домой, вам нечего будет стыдиться перед матерями. Сложите щиты — и я гарантирую вам свободу, жизнь и сохранение чести! Даю слово царевича Македонии!

Закончив речь, Александр замер, затаив дыхание в ожидании ответа. Ксенократ медленно обернулся к своим людям, и по запятнанным высохшей кровью шеренгам прошёл глухой, едва слышный шёпот, похожий на шелест сухих осенних листьев перед бурей. Смотря на них, Александр поймал себя на мысли, которую ещё утром посчитал бы безумием. В любой другой день, в угаре грядущей битвы, он мечтал бы смести и пройтись ураганом по этому легендарному отряду, сокрушив его славу. Но сейчас, глядя на горстку израненных, измождённых, истекающих кровью мужей, он из глубины души искренне возжелал сохранить им жизнь. Разбить в бою двенадцатитысячную фалангу Беотии — это было великое деяние, достойное потомка Ахилла. Но стать хладнокровным палачом и душегубом покалеченных воинов? Это вызывало в нём лишь глубокое омерзение. Никакой славы, никакой доблести не было в том, чтобы добивать умирающих, превосходя их численно в десять крат. Боги свидетели, Александр с куда большей радостью прямо сейчас мчал бы на Буцефале в самом центре сечи, помогая Клиту и Пармениону ломать сплочённые ряды коринфян и мегарцев — там кипел настоящий, равный бой. Здесь же перед ним стояли сплошное уныние и трагедия.

Шёпот в рядах Священного отряда наконец стих. Наступила звенящая тишина, в которой слышался лишь плеск зелёных вод Кефиса. Ксенократ из Фив выпрямился во весь свой могучий рост и посмотрел сыну Филиппа прямо в глаза. И в этом спокойном, застывшем взоре Александр с горькой тоской прочитал ответ ещё до того, как фиванский командир успел разомкнуть уста. Ответ, который Аргеад до последнего надеялся не услышать.

— Ты сказал, малец, что дома нас не упрекнут? — громко, так, чтобы слышали все, раздался из-за забрала голос Ксенократа. — Да только ты ошибся в главном: мы и так дома! Это поле — Беотия, а значит, и оно — наш родной дом. А бросать свой дом — тяжкий грех. А вот что здесь забыл ты, юнец, я не ведаю. Это — не твоя Македония!

Последние слова Ксенократ выкрикнул с такой чеканной силой, что по рядам Священного отряда прошёл гулкий одобряющий рокот. Вскинув копья, фиванцы слитным движением ударили подтоками копий в чавкающую грязь. Александру отчаянно захотелось грязно выругаться. Он и сам не мог понять, что разозлило его сильнее: это дерзкое, фамильярное «малец» или бессмысленный, слепой, упрямый отказ от спасения.

Сжав пальцы на рукояти кописа, царевич хмуро и с угрозой произнёс:

— Малец?! — сквозь зубы прорычал Александр, вспыхнув, как искра. — Этот малец, возможно, сегодня отправил в Аид больше врагов,