Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Я его там оставил.

Это, если считать, по совести, второе, за что мне стыдно за тот день.

Кровь я нашёл на камнях выше, у выхода из расщелины: три пятна и мазок по стенке на высоте плеча. Я запомнил высоту.

Наверх я вылез перед закатом, обошёл остров понизу и вошёл в посёлок с юга, со стороны террас, с вязанкой хвороста на плече.

Меня встретили руганью.

Ложная тревога, как выяснилось, вышла на славу. Люди бросили работу, вытащили два чёлна, загнали коз, увели детей на верхний край, простояли час и разошлись злые.

Ко мне претензий не было — я же был на террасах.

Претензии были к Марно.

Он стоял посреди двора, и на него орали человек десять, и он молчал, глядя в землю, потому что объяснить ему было нечего и, главное, нечем.

Я стоял с хворостом и смотрел на это.

Мог выйти вперёд. Мог показать, объяснить, взять на себя. Не вышел.

Потому что если бы я вышел, тот, кто в это время лез из расщелины, зажимая руку, узнал бы, что тревога была моя.

Я стоял и молчал, и на четвёртой неделе на этом острове это было первое, за что мне по-настоящему стыдно до сих пор.

Марно, кстати, ничего мне потом не сказал. Ни в тот вечер, ни через месяц.

Через пять недель он погиб у чаши над источником, успев подать сигнал.

Тисса ждала меня у дома.

Не в доме — у стены, снаружи, в темноте, там же, где перехватила меня перед первым выходом на мыс.

Я сбросил хворост и хотел пройти мимо.

Она взяла меня за плечо и развернула к свету от чужой двери.

Я забыл, как выгляжу.

Правый бок и бедро от рёбер до колена содраны об осыпь — не рана, а сплошная тёрка, с песком и мелкой крошкой в мясе. Локоть разбит. На скуле ссадина. И вся правая ладонь в крови, которая была не моя, и это ей тоже было отлично видно.

Она смотрела на меня секунд десять.

Потом развернулась и ушла в дом.

Я решил, что всё, и стоял у стены как дурак.

Она вернулась через минуту с плошкой воды и тряпкой, села на камень и молча кивнула: садись.

Мыла она меня, надо сказать, без всякой нежности.

Дралась с песком в этой тёрке, как дерутся с грязной посудой, и я пару раз зашипел, и она даже не сбавила.

Мы молчали.

Потом она сказала, не поднимая головы:

— Круг.

Я замер. Она подняла глаза.

И задала вопрос — три слова, и я их знал все три, и всё равно не сразу собрал, потому что вопрос был не тот, которого я ждал.

Она не спросила, кто это был.

Она не спросила, нашёл ли я что-нибудь.

Она спросила:

— Он помог?

Круг. Круг её отца, снятый с могилы, отданный чужаку, чтобы тот махал им на горе.

Я сидел на камне с ободранным боком и понимал, что если скажу «нет» — я это у неё отнял зря.

— Помог, — сказал я.

И это была правда. Марно моргнул точно, тревога прошла, человек вышел, и я его достал ножом.

Она кивнула и вернулась к тряпке.

А через полминуты сказала ещё одну фразу, длинную, из которой я разобрал слов пять.

Я попросил повторить. Она повторила медленнее.

Смысл был такой:

Отец бы отдал сам.

Кинта я нашёл ночью и рассказал ему всё как мог.

Это заняло, наверное, час, и половину я нарисовал.

Он слушал, и лицо у него делалось всё более деревянным.

Когда я дошёл до предплечья и показал, где полоснул, он закрыл глаза.

Потом сказал — медленно, для меня:

— Кто?

Я показал: не видел. Против солнца. Тряпка.

Показал: обувь.

Он посмотрел на меня.

И назвал. Не человека.

Он сказал два слова, и я знал оба: «Амасса» и то, которым называют тех, кто при ней сидит.

Охрана источника.

Он не сказал, кто именно. Он сказал — откуда.

И, сказав это, посмотрел мимо меня, в сторону верхнего ряда, где стоял дом с одиннадцатью большими сосудами и двумя корзинами.

Дом человека, который его вырастил.

Наутро я поднялся на площадку раньше своей смены.

Стоял у стенки и смотрел на левые предплечья.

Их было четверо, тех, кто сидит при Амассе по очереди. Я знал всех в лицо.

Первый пришёл с рассветом. Руки чистые.

Второй — через час. Чистые.

Третий заступил в середине дня. Чистые.

Четвёртый не пришёл.

Я просидел до вечера.

Он не пришёл ни в этот день, ни на следующий, а на третий появился, и левая рука у него была замотана тряпкой от локтя до кисти — и он, не дожидаясь, пока кто-нибудь спросит, сам, громко, при всех рассказал, как сорвался на камнях за козой и распорол руку.

Ему посочувствовали.

История была хорошая. Я бы такую и сам придумал.

Я смотрел на него через двор и ждал, когда внутри щёлкнет: вот он.

Не щёлкало, и не щёлкало по двум причинам.

Первая: рост. Мазок крови на стенке расщелины остался на высоте моего плеча — значит, тот, кто вылезал, был примерно с меня. А этот был на голову ниже.

Вторая выяснилась к вечеру, когда он полез за черпаком и тряпка сползла.

Я успел разглядеть в упор, с трёх шагов.

Это был не порез.

Края у резаной раны ровные и расходятся, а тут кожа была