Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

сорвана лоскутом и внизу, у запястья, стояли мелкие лопнувшие пузыри. Ожог. И ожог не вчерашний: серёдка уже подсыхала коркой, а по кромке шла белая стянутая полоса, какая появляется дней через десять.

Он ходил с ним всё это время открытым. Замотал только теперь, потому что пошло гноем, и придумал историю, чтобы не объяснять, где на этом острове можно так обжечься.

Я стоял и думал две вещи сразу.

Первая — что человек с ожогом на левой руке, который врёт про козу, мне тоже когда-нибудь пригодится.

Вторая — что я двое суток шёл по ране, и рана оказалась чужая.

Я ещё стоял и переваривал это, когда мимо прошёл Черпак.

Он нёс маленькую корзину.

И вот тут у меня в голове наконец щёлкнуло — только не про морду, не про рост и не про повязку.

Про утро.

Я вспомнил своё восьмое утро на этом острове, когда я лежал за загоном и сорок минут смотрел на людей, пытаясь понять, кто ночью ходил на мыс.

И вспомнил единственное, что тогда вынес и отложил как мелочь.

В то утро на площадке распорядителя источника не было. Его подменял другой.

Я стоял, смотрел ему в спину и очень медленно считал.

Четверо сидят при Амассе.

Но приходит и уходит когда угодно, в любое время дня и ночи, не отчитываясь ни перед кем, с ключом от всего, что тут есть, — один.

И он у нас не «охрана».

Он у нас — распорядитель.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Глава 10. Плата за тишину

Три дня я за ним ходил.

Точнее — три дня я сидел на своих сменах при чаше и смотрел, а по вечерам считал. Считать было что.

Утро первое. Пришёл на площадку с рассветом, ушёл через час. Вернулся к полудню. Отсутствовал между этим — три часа, где был, никто не спрашивал.

Утро второе. Не было до полудня вообще. Появился с корзиной, объяснил кому-то, что ходил в верхние дома. Верхние дома — это двести метров.

Утро третье. Спустился в бухту, постоял у чёлнов, поднялся обратно. Дважды за день уходил на четверть часа в сторону северного гребня, где нет ничего.

Правая рука у него работала. Левой он ничего не поднимал.

Ни разу за три дня.

Он черпал правой, ставил правой, подавал правой, и, когда ему протянули тяжёлый кувшин, он подставил бедро, а не вторую ладонь.

Левая была замотана до локтя куском ткани — старым, серым, из тех, что тут идут на всё. Он с ним ходил четвёртый день и ни разу не менял.

Никто на это не смотрел. Люди тут ходят с замотанными руками через одного. Я смотрел.

И на третий вечер сел на камень за загоном и очень честно сказал себе, что доказательств у меня нет, что рост не сходится, что я могу ошибаться, что за это меня убьют, и что я всё равно это сделаю.

Сорвался я на четвёртый день.

Я не собирался. У меня был план — нормальный, аккуратный, профессиональный: дождаться, когда он снова уйдёт ночью, и взять его на выходе из посёлка, а не в его расщелине.

Я месяц держал себя в руках. Месяц смотрел на сорок человек и думал «ты?». Месяц молчал, потому что обнаруженный канал ценнее перекрытого, и я знал это правило лучше, чем своё имя.

А потом он налил Тиссе полтора черпака вместо двух.

Вот и всё.

Она подошла в свою очередь, назвала дом. Он посмотрел на неё, зачерпнул, вылил, зачерпнул второй раз, и на середине движения кисть у него дрогнула, и половина ушла обратно в чашу.

Случайно. Ей-богу, я думаю, случайно — левая рука не работает, равновесие не то.

Тисса ничего не сказала. Подставила кувшин, приняла что дали, поклонилась и пошла.

И вот когда она пошла — с этим своим кувшином, в котором было меньше, чем положено, — у меня в голове очень тихо щёлкнуло и погасло.

Я встал с камня.

Дальше было быстро.

Я подошёл сзади и слева, взял его за левое запястье и вывернул наружу, вверх и на себя.

Он заорал.

Заорал сразу, с первой секунды, потому что боль там была настоящая и потому что я знал, где именно давить.

Народ на площадке — человек двенадцать в очереди — обернулся.

Я держал его руку вытянутой перед собой, на весу, и второй рукой рванул тряпку.

Она пошла плохо, присохла. Я рванул сильнее, и она поехала витками, разматываясь, и он выл, и в очереди кто-то ахнул. Тряпка слетела.

Порез шёл по внешней стороне левого предплечья от локтя к запястью.

Длинный, сантиметров восемнадцать. Ровный. Не рваный.

Такой оставляет не камень. Камень рвёт, камень оставляет рану с осаднением, с грязью, с неровными краями. А тут были два ровных края, разошедшихся посередине и сошедшихся к концам.

Резаная рана. Нанесённая длинным, очень острым лезвием, идущим плашмя вдоль.

На этом острове было ровно одно такое лезвие, и оно висело у меня на бедре.

Я поднял его руку выше, чтобы видели все.

И сказал — громко, на весь двор, четырьмя словами, которые я знал:

— Камень. Так. Не. Режет.

Он вырвался.

Как — не знаю: то ли я держал слабее, чем думал, то ли он рванулся так, что ему стало всё равно, что с рукой.

Он рванулся вбок, оставив мне в кулаке тряпку, и побежал.

И я побежал за ним.

Он бежал вверх.

Не вниз, к бухте, где можно затеряться, не в сторону, к тропам. Вверх, по верхней улице.

Я его не догонял.

Мне было