Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Первый набег был при его деде. Тридцать с чем-то лет назад, безо всякого договора и без предупреждения: пришли, взяли, ушли. Шесть могил в один ряд, три больших и три маленьких.

Через год после этого отец Акара взял варду, шесть человек и пошёл на восток сам.

Кинт нарисовал лодку. Потом нарисовал шесть человечков. Потом стёр четырёх ладонью.

Вернулись двое.

Но вернулись с договором.

Условия он объяснил на пальцах, и они были простые.

Каждый год после смены ветра Саринт отдаёт зерно, коз и обсидиан. И людей — из тех, кто должен.

Взамен лодки не приходят.

Я показал: и не приходили?

Кинт помолчал и показал: приходили. Дважды.

Первый раз — когда в тот год не собрали и отец Акара решил, что можно недодать, потому что договор всё-таки договор и они же не звери.

Они пришли и взяли сами. Пять могил.

Второй раз — когда кто-то из наших попробовал уйти.

Я спросил, откуда он это знает так подробно.

Он посмотрел на меня и ответил одним словом, и слово было «дядя».

Двадцать два года. Племянник главы дома, которого с детства водили при себе, чтобы он видел и запоминал, потому что после дяди это должно было лечь на него.

Он знал всё это лет с двенадцати.

И ни разу никому не сказал, потому что не говорить — это и было то, чему его учили.

Наутро Акар повёл меня наверх.

Мы поднялись к источнику — мимо площадки, мимо двух дежурных, которые смотрели в землю, — и дальше, выше, по тропе, на которую я до этого ни разу не заходил.

Шли молча минут двадцать. Вышли на седловину.

С седловины видно всё: посёлок внизу, бухту, южные террасы, море со всех сторон.

И, если повернуться на север, — склон с ямками.

Он сел на камень и показал мне сесть рядом.

Потом начал считать, и считал он на пальцах и на камешках, потому что понимал, что иначе я не пойму.

Первое. Он показал на посёлок и стал выкладывать на плоский камень камешки. Двадцать два, потом ещё двадцать восемь: верхний ряд и нижний. Пятьдесят дворов. Ткнул в один и показал четыре пальца и ещё чуть — по четыре с небольшим на двор.

Двести десять. Я кивнул.

Второе. Он смёл камешки и выложил заново. Тридцать четыре. Триста сорок.

И показал жестом, который я уже знал: «отцы». То есть при его отце.

Триста сорок. Двести десять.

Треть острова.

Я вспомнил заброшенные террасы на южном склоне, которых хватило бы на вдвое большее поселение, и как Тисса пожала плечами и сказала «раньше жили больше».

Третье. Он повернулся и показал на кладбище.

И стал считать кучки.

Он показал четыре пальца — и я почувствовал, как у меня холодеет спина, потому что я эти четыре кучки нашёл сам, глазами, две недели назад, стоя в хвосте толпы.

Он ткнул в самую нижнюю, самую заплывшую. Показал шесть пальцев.

Потом изобразил лодки — руками, много, — и показал, как они приходят.

Потом провёл ребром ладони по горлу и обвёл рукой весь посёлок.

Я понял.

Первый набег. Тридцать с чем-то лет назад. Без всякого договора, без дани, без предупреждения. Шесть могил в один ряд, три больших и три маленьких.

То, что мне ночью рассказал Кинт, он подтвердил в четыре жеста, не добавив ничего и не убрав.

А потом добавил одно, чего Кинт не знал или не сказал.

Третий ряд — это когда недодали во второй раз.

Четвёртый — это когда кто-то из наших попробовал уйти.

Я слушал это, сидя на камне над кладбищем, и очень отчётливо считал параллельно. Одиночные ямки.

Я две недели назад разложил этот склон на группы и решил, что кучки — это набеги, а одиночки — это утонувшие рыбаки. Полтора человека в год, многовато, но списать можно.

Полтора человека в год — это и есть дань.

Не утопленники. Одиночки — это те, кого отдавали каждый год, по одному, по двое, тихо, в положенный срок, и им ставили такой же пустой горшок и говорили такое же имя, и после этого имя нельзя было произносить.

Оба потока лежат на одном склоне.

И различить их нельзя, потому что обряд один.

— Сарно, — сказал я.

Я сказал это громко, глядя ему в лицо, и я знал, что делаю: я произнёс имя, которое произносить нельзя, при человеке, который сам это правило и объявляет каждый год.

Он не вздрогнул.

Он посмотрел на меня и медленно кивнул, будто ждал. И ответил.

Ответ занял минуты три, и вот его суть.

Сарно узнал.

Не про договор — про договор знали все главы домов и половина взрослых мужчин, это не было тайной в том смысле, в каком я себе представлял.

Он узнал другое: что размер растёт.

Он ходил на восток с торговцами и умел считать. И сложил: три года подряд просят больше. Не намного — на десятую часть, потом ещё на десятую. И людей просят не одного, а двух.

Он пришёл к Акару и потребовал сказать всем. Акар отказал.

Тогда Сарно сказал, что скажет сам.

— И ты его отдал, — сказал я.

Не спросил. Сказал.

И вот тут он в первый раз за всё время повысил голос.

— Я его не выбирал.

Он сказал это резко и почти зло, и потом сказал ещё что-то длинное, и в этом длинном я разобрал слова «дом», «счёт» и «правило».

Он объяснил.

В тот год отдавали двоих. Отдают из