Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Мать вообще не изменилась. Она меня не замечала с первого дня, и ей ничего не пришлось менять.

Я мог бы попробовать объяснить. У меня было слов двести с лишним, и, если бы я потратил три вечера, я бы, наверное, собрал что-то вроде «я сказал да, чтобы войти внутрь».

Я не собрал.

Отчасти потому, что она бы не поверила, и была бы права: я и сам не был уверен, где кончается расчёт и начинается то, что мне действительно предложили вычеркнуть два имени.

А отчасти потому, что мне было проще работать.

Работа — прекрасная вещь. Пока считаешь шаги по обводу, не думаешь ни о чём.

Первым слёг ребёнок в нижнем ряду.

Я узнал об этом случайно, на пятый день, потому что мимо меня пробежала баба с пустым горшком и лицо у неё было такое, что я обернулся.

Мальчишка лет четырёх. Понос со вчерашнего вечера, к утру — рвота.

Я зашёл в дом, посмотрел на него и вышел, и мне сразу стало нехорошо.

Кожа на животе, если её собрать в складку, расправлялась медленно. Глаза запавшие. Губы сухие. Пульс частил.

Обезвоживание. Не начинающееся — уже.

За сутки.

К вечеру я знал ещё о двоих.

К утру следующего дня — о семи.

На третий день их было девятнадцать.

Я знал, что это.

Названия я вам не скажу: я не врач и определять по клинике на глаз не берусь. Я знал класс.

Кишечная инфекция, водянистая, с коротким инкубационным периодом, поражающая в первую очередь детей и стариков, распространяющаяся через воду.

Дальше — арифметика, и я её сделал на второй день, сидя на камне за загоном.

Двести десять человек. Из них детей до десяти — около сорока. Стариков — десяток.

Умирают не от заразы. Умирают от того, что человек теряет с водянистым стулом больше жидкости, чем успевает выпить, и через двое-трое суток у него падает давление, и всё.

Ребёнок четырёх лет теряет критический объём за сутки.

При такой скорости, если не вмешаться, через две недели я недосчитаюсь двадцати-тридцати человек, из них большинство — дети.

Я сидел на камне, считал и очень хорошо понимал, что вижу ровно то, что нарисовал себе в третий день на этом острове, стоя над чашей и глядя на общий черпак.

Только я тогда ошибся адресом.

Первым делом я пошёл проверять свою работу.

Чаша.

Черта на месте. Сосуды разведены: чистые к скале, грязные ниже. Черпак лежит на плоском камне, а не на земле, и его моют — я специально спросил, и мне показали.

Ниже по стоку по-прежнему моют посуду и стирают, но это ниже, и это правильно.

Всё, что я поставил месяц назад, работало. Люди привыкли, приняли за своё и делали без напоминаний.

Вода в чаше была чистая.

Я взял черпак, зачерпнул, посмотрел на просвет и, каюсь, выпил — не из геройства, а чтобы проверить себя: если через сутки слягу я, значит, дело в чаше.

Не слёг.

Я потратил на это два дня.

Два дня.

Двое суток я проверял то, что и так работало, — потому что там мне было понятно и потому что там у меня уже получалось.

За эти двое суток больных стало с семи девятнадцать.

К знахарке я пошёл на третий день.

Мне нужен был список.

Мне нужны были не сочувствие и не советы — список. Кто, где, с какого дня, сколько лет, кто в доме ещё.

Без этого я работал вслепую, а с этим у меня появлялась карта.

Она меня выслушала — я объяснял минут пять, показывая на дома, загибая пальцы, рисуя человечков на земле, — и, когда я закончил, сказала мне длинную фразу, из которой я разобрал два слова.

«Чужак» и «вода».

И ушла в дом.

Я стоял перед её дверью и очень хорошо понимал, что она права.

Месяц назад я при тридцати свидетелях устроил у чаши представление с золой, и все ахали, и Акар объявил новый порядок, и меня после этого одиннадцать человек хлопали по плечу.

А за неделю до того я взял у неё из рук сухие листья, понюхал их и объяснил ей — женщине, которая лечит на этом острове тридцать лет, — как их надо класть.

Я даже был прав. В обоих случаях.

И оба раза я сделал это так, что она осталась дурой при людях.

А теперь пришёл и попросил у неё сведения.

«Идите туда, где вас никто не звал и где на вас посмотрят как на дурака. Там, где вас ждут, справятся и без вас».

Гуляев, про взаимодействие с местными медиками. Я стоял перед закрытой дверью, вспомнил это дословно — и первый раз в жизни отложил его совет, потому что он мне не подходил.

Меня тут как раз не звали. С этим было всё в порядке.

Беда была ровно обратная: я и так пришёл туда, куда меня не звали, и первым делом объяснил хозяйке, что она всё делает неправильно. Дважды. При людях.

Правило у Гуляева было про то, куда идти. А мне нужно было правило про то, как возвращаться туда, откуда тебя уже выставили.

Такого он нам не давал. Такое, я думаю, вообще никто никому не даёт.

Я вернулся к ней через час и не стал ничего говорить.

Я взял пустой горшок, набрал воды и понёс за ней в дом, куда она пошла.

Там лежала девочка лет шести.

Дальше я работал у неё на подхвате шесть часов.

Ничего не советовал, не поправлял и не показывал. Носил воду, держал детей, когда