Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Девочка села на третьи сутки.

Села сама и попросила есть.

Дулла стояла в дверях и смотрела на неё.

Потом развернулась и пошла в следующий дом, и на ходу что-то говорила соседке, и я разобрал слово «соль».

К вечеру раствор делали в шести домах.

К следующему полудню — во всех, где болели.

Я никого не учил. Я показал один раз одной женщине.

Умерло трое.

Старик из третьего дома, который слёг раньше всех и до которого я дошёл на четвёртые сутки. Грудной у молодой бабы из крайнего дома — этого я не спас бы и в госпитале, я думаю; он был очень маленький и очень слабый ещё до того, как заболел.

И Менно.

Менно было десять лет, и он был третьим из моих шести гонцов.

Читатель его уже видел, только не знал имени: это его Мерсо снёс плечом на бегу через двор, когда я гнался за ним по верхней улице. Мальчишка тогда встал, отряхнулся и побежал дальше — за интересным.

Имя я узнал через неделю после этого, и узнал я его потому, что он единственный из шестерых каждый раз спрашивал «зачем», а я каждый раз не мог ответить.

Он разносил раствор четыре дня.

Заходил в дом, наливал больному, придерживал голову, забирал пустой горшок, шёл дальше. Иногда вытирал за ними. Иногда, если некому было, сидел рядом, пока человек не проглотит.

Одним и тем же черпаком. Одними и теми же руками. В восьми домах подряд.

Я поставил детей возить воду по домам, где люди умирают от заразы, которая передаётся через руки и посуду, — и не дал им ни одного правила.

Ни одного.

Он слёг на пятый день и сгорел за двое суток, потому что он был десятилетний и потому что у него это пошло сразу с высокой рвотой.

Я поил его сам, всю вторую ночь, по глотку, тем самым раствором, который в тот раз был замешан правильно.

Не помогло.

Правила я ввёл на следующее утро.

Гонец не входит в дом. Гонец ставит горшок на порог и отходит на два шага. Поит домашний, а если домашних нет — Дулла или я.

У каждого дома свой черпак, и он из дома не выходит.

Руки моют у входа и у выхода, из отдельного горшка с водой, в которую я велел бросать золу, потому что зола щёлочит.

Двадцать три двора. Двадцать три черпака. Шесть мальчишек, которые теперь стояли на порогах и ныли, что так неинтересно.

Всё это надо было сделать в первый день.

Я это знал в первый день. Я это знаю с курсов, я это двенадцать лет проверял на людях в поле, и меня за это спрашивали на экзамене.

И я не сделал, потому что был занят важным: искал источник заразы, рисовал карту, считал.

Трое из двадцати трёх.

Я потом полгода прикидывал, сколько было бы без раствора, и получал разное: восемь, десять, двенадцать.

Точно я, конечно, не знаю и никогда не узнаю.

Знаю только, что двоих я нёс на седловину сам, потому что мужиков не хватало, и что это было первое, что я на этом острове нёс на своих руках.

Сосуд разбили на девятый день.

Мы к тому времени поставили в общем дворе четыре больших питты под раствор — чистые, накрытые, с отдельными черпаками, из которых наливали гонцам.

Одна стояла у стены под навесом.

Утром её нашли на боку. Разбита не на осколки — расколота ровно, одним ударом, чем-то тяжёлым, по верхнему краю.

Раствор вытек ночью. Земля успела высохнуть.

Я осмотрел место и не нашёл ничего: двор утоптан, следов нет, вокруг ходят полторы сотни человек.

Мог быть кто угодно. Могла быть коза.

Коза не бьёт по краю, но я честно рассмотрел и этот вариант, потому что мне очень хотелось его рассмотреть.

Ящерицу нашли на следующее утро.

В той питте, которая стояла ближе к нижнему ряду, — в запасе, приготовленном на день для больных детей.

Она плавала у самого дна.

Крупная, серая, длиной с ладонь, из тех, что тут греются на каждом камне.

Я вытащил её палкой и положил на плоский камень, и минут пять сидел над ней на корточках, и вокруг постепенно собирались люди.

Ящерица не тонет в накрытом сосуде.

Питта была накрыта. Крышку я ставил сам. Ящерица не поднимет камень.

Я перевернул её палкой и посмотрел на брюхо.

Она была мёртвая давно. Сутки, может, больше — глаза мутные, брюхо провалилось, окоченение уже прошло.

Её не поймали живой у сосуда.

Её принесли.

Я поднял голову.

Вокруг стояло человек двадцать, и они смотрели не на ящерицу.

Они смотрели на меня и ждали, что я скажу.

За неделю до этого они не заметили бы, что сосуд разбит. За неделю до этого им было безразлично, что я вожусь с солью.

А теперь двадцать человек стояли вокруг дохлой ящерицы и ждали, что скажет чужак, потому что чужак у них теперь отвечал за воду для больных детей.

И тот, кто её принёс, это тоже понимал.

Он не травил. Ящерица в питте никого бы не убила — раствор бы вылили и налили новый.

Он показывал двадцати людям, что то, чем поят их детей, можно испортить.

Тисса пришла на четвёртый день.

Я стоял на коленях в чужом доме и держал за плечи мальчишку лет девяти, которого рвало, и в дверях стало темно.

Я обернулся.

Она стояла