Мертвая тишина - Анна Денисова

в позолоченных рамах (он не разбирался в искусстве, но выглядело внушительно). Здесь было всё, что нужно: тёплая вода из крана, мягкие ковры под ногами, даже зеркало в полный рост. Еда? О, с этим проблем не было. Они вывезли целый супермаркет — и теперь в просторной кухне особняка всегда находилось чем поживиться. Холодильники ломились от деликатесов: сыры разных сортов, вяленое мясо, консервы премиум‑класса, шоколад, кофе в зёрнах. На столах неизменно красовались разнообразные блюда, рядом — графины с морсами и настойками. Правда, потеряли при этом четырнадцать человек, когда прорывались через гнилых, но это... мелочи. Паук ценил этот комфорт. И особенно — свой статус. Он правая рука Мясника, и тот не раз подчёркивал это перед всей бандой. «Паук — мой заместитель», — громогласно объявлял Мясник, и в эти моменты Паук чувствовал, как внутри разгорается довольная искра. Да, приходилось выполнять поручения — порой грязные, порой кровавые. Но это даже нравилось: адреналин разгонял кровь, мышцы наливались силой, а разум становился острым, как лезвие. В этом был свой драйв — жестокий, но пьянящий. К тому же отличная разминка: после пары часов «работы» спина не ныла, а кулаки горели приятным теплом. Сегодняшнее утро выдалось одним из обычных. Паук проснулся в своей спальне — солнечные лучи пробивались сквозь тяжёлые шторы, ложились золотыми полосами на паркет. Он потянулся, спустил ноги на мягкий ковёр, затем хлопнул в ладоши. Через минуту в дверях появилась рабыня — молчаливая тень в простом, но аккуратном платье. В руках — поднос с завтраком: омлет с трюфелями, тосты с паштетом, чашка свежесваренного кофе. Она поставила поднос на прикроватный столик, опустив глаза. — Можешь идти, — бросил Паук, беря вилку. Он ел не спеша, смакуя каждый кусочек, наблюдая, как рабыня бесшумно убирает постель. Потом, допив кофе, потянулся, довольный жизнью и собой. Паук оделся — привычные кожаные штаны, шёлковая рубаха, поверх — дорогая кожаная жилетка с серебряной вышивкой. На поясе — нож в инкрустированных ножнах, кобура с револьвером. Проверил обоймы: все на месте, патроны блестят латунью. Вышел в коридор. Здесь всегда было светло: огромные окна пропускали потоки солнца, а полированные панели стен отражали свет. Где‑то внизу слышались голоса, смех, брань — банда просыпалась. Паук шагал уверенно, его мокасины мягко ступали по ковру, не оставляя следов. Дошёл до «общей» — просторного зала на первом этаже с огромным каминным порталом и длинным столом из красного дерева. Здесь по утрам собирались все, кто был в деле: обсуждали планы, делили добычу, получали указания. Сейчас комната наполовину пуста — кто‑то ещё спал, кто‑то был в дозоре. Паук встал у стола, постучал по дереву костяшками пальцев. Звук разнёсся по залу, заставляя тех, кто был внутри, обернуться. — Так, слушайте сюда, — его голос прозвучал ровно, без эмоций, но в нём чувствовалась власть. — Сегодня едем за оружием. Сморч, Шнырь и Пузырь говорят, у одной группы есть арсенал. Если не врут — будет чем разжиться. Если врут… — он усмехнулся, — тогда сами знаете, что будет. Паук обвёл взглядом собравшихся в просторном зале особняка. — Так, Карп, Сморч и Шнырь поедете со мной, — его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась незыблемая властность. — Филин, ты здесь за старшего. Сморч, сидевший по другую сторону стола, поморщился. Вид у него был откровенно неважный: лицо опухло, нос распух и приобрёл багровый оттенок, под глазами наливались синевой глубокие ссадины. Он то и дело шмыгал, нервно проводил рукой по небритой щеке, а когда пытался сосредоточиться на словах Паука, его взгляд расплывался. На столе перед ним стояла пустая кружка, от которой ещё веяло запахом крепкого кофе — видимо, пытался взбодриться. Шнырь, расположившийся рядом, недовольно хмурился. Его тонкие губы были сжаты в узкую линию, а пальцы нервно барабанили по столешнице. На нём была потрёпанная лёгкая рубашка, местами прожжённая и испачканная, — словно память о вчерашних «делах». Он время от времени косился на Сморча с явным раздражением, будто тот своим видом портил весь настрой. И только Карп безмятежно улыбался. Он сидел, развалившись на резном стуле, закинув ногу на ногу. На его лице — ни следа усталости или тревоги. Свет из высокого окна падал на его коротко стриженную голову, подчёркивая ровные, почти юношеские черты. В руках он лениво крутил нож — не угрожающе, а скорее с ленивой грацией человека, которому всё нипочём. Время от времени он бросал взгляды на окружающих, и в его глазах читалась едва уловимая насмешка — будто всё происходящее было для него не более чем забавным спектаклем. Паук заметил эту улыбку, на секунду задержал на Карпе взгляд, но не сказал ни слова. Вместо этого он снова обратился к группе: — Выезжаем через десять минут. Если кто‑то не успеет — пеняйте на себя. В зале повисла напряжённая тишина. Сморч снова шмыгнул, пытаясь собраться, Шнырь сжал кулаки, а Карп лишь шире улыбнулся, словно предвкушая грядущее приключение. Паук усадил Шныря за руль, а Карпа и Сморча разместил на заднем сиденье. Он сознательно рассадил их — в дороге ссоры были ни к чему, а напряжение между этими двумя ощущалось почти физически. — Ну, давай. Вези туда, где вы вчера по полной обгадились, — хохотнул Паук, поудобнее устраиваясь на сиденье. В его голосе звучала холодная насмешка, прикрытая напускной лёгкостью. Шнырь хмуро свел брови, но промолчал. Только пальцы сжали руль так, что побелели костяшки. Он молча повернул ключ зажигания. Внедорожник отозвался ровным, мощным гулом мотора, вибрация пробежала по салону, отдаваясь в ногах. Машина плавно выехала со двора особняка. Утро было ясным, по‑июньски тёплым — солнце уже поднималось над горизонтом, заливая всё золотистым светом. Воздух за открытыми окнами пах свежей травой и нагретой смолой хвойных деревьев. Где‑то вдали перекликались птицы, нарушая утреннюю тишину. Шнырь вёл уверенно, но без лихачества: плавные повороты, чёткие манёвры. Взгляд то и дело скользил по зеркалам заднего вида. В его движениях читалась затаённая злость, которую он старательно держал под контролем. Салон наполнял характерный запах: смесь машинного масла, старой кожи сидений и едва уловимой вони пота — будто следы вчерашних «подвигов» ещё не выветрились. На приборной панели — россыпь мелких царапин, на лобовом стекле — едва заметная паутинка трещин. На заднем сиденье Карп развалился с привычной