Мертвая тишина - Анна Денисова

фигуры одна за другой ныряли между деревьями, где кое‑где снова замелькали крыши — то ли дач, то ли домов. — Ещё какие‑то постройки… — пробормотал Паук, прищурившись. — Да тут дачи, видимо. Вокруг города на расстоянии пятидесяти километров всё застроено. Всем хотелось на природе расслабляться, — с тихим смешком сказал Карп, лениво потягиваясь на заднем сиденье. — Барбекю, шашлыки, свежий воздух… — Это что, гнилые из одного дачного кооператива в другой пошли? А зачем? — непонимающе произнёс Паук, словно размышляя сам с собой. Его взгляд скользил по силуэтам, исчезающим в чаще. — В гости к соседям! — хохотнул Карп, широко ухмыляясь. Шнырь, не выпуская руль, коротко улыбнулся, оценив шутку. Даже Сморч, до этого безучастно глядевший в окно, ухмыльнулся краем губ, но тут же поморщился — боль от разбитого носа напомнила о себе. — Смешно, пиздец, — процедил Паук, бросив на Карпа колючий взгляд. Но в его голосе не было злости — скорее усталое раздражение. Толпа мертвецов полностью скрылась из виду, растворилась в гуще леса. Только шелест ветвей да отдалённый скрип сучьев напоминали об их присутствии. Внедорожник тихо подъехал к грунтовой дороге, уводящей к первым дачным домикам. Деревянные строения выглядывали из‑за деревьев — потемневшие заборы, теплицы, заросшие сады. Когда‑то здесь кипела жизнь: дети бегали по дорожкам, взрослые сидели на верандах с чаем, собаки лаяли на прохожих. Теперь — тишина. Тяжёлая, гнетущая. — Так, давай, так же потихоньку за ними! — скомандовал Паук, не отрывая взгляда от лесной тропы. Шнырь, крепко державший руль, повернул голову к Пауку: — На хрена? Ответить Паук не успел. В этот момент раздались первые выстрелы. Резкие, сухие хлопки разорвали тишину, эхом отразившись от деревьев. За ними последовали ещё, ещё — уже целая очередь, будто кто‑то яростно выстукивал ритм на невидимом барабане. Все в машине резко выпрямились, взгляды метнулись к лесу. Карп инстинктивно потянулся к поясу, где прятался нож. Сморч прижался к двери, будто пытаясь слиться с обивкой. Шнырь вцепился в руль так, что побелели костяшки пальцев, его глаза расширились.

Паук медленно поднял руку, приказывая молчать. В салоне повисла напряжённая тишина — только стук сердец, громкий, как молоты. Выстрелы не прекращались — ритмичные, резкие, будто кто‑то отбивал зловещий такт на невидимых барабанах. Невидимый бой продолжался, и эхо разносило звуки по лесу, множа их, превращая в хаотичный оркестр смерти. — Из чего шмаляют? — шёпотом спросил Шнырь, не отрывая рук от руля. Его пальцы побелели, вцепившись в кожу, а взгляд метался между дорогой и зеркалами — искал угрозу, которая могла подкрасться с любой стороны. — На автоматы похоже, — ответил Паук, чуть наклонив голову, прислушиваясь. Его глаза сузились, он словно пытался сосчитать выстрелы, уловить паузы, понять, сколько там людей и какое у них оружие. — Или крупнокалиберные винтовки… Чёрт их разберёт. В салоне запахло потом и страхом — воздух сгустился, стал тяжёлым, почти осязаемым. Даже закатные лучи, пробивавшиеся сквозь листву, казались теперь тусклыми, бессильными. — Может, свалим уже? С нашими ножичками и одним твоим револьвером тут вообще делать нечего, — угрюмо сказал Карп. Он ссутулился, плечи опустились, но рука всё ещё лежала на поясе, рядом с ножом. В его голосе не было прежней бравады — только холодная, трезвая оценка ситуации. Сморч молчал. Он вжался в сиденье, втянул голову в плечи, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым, а глаза — широко раскрытыми, полными немого ужаса. Он не смотрел в окно, не пытался анализировать — просто ждал, когда это закончится. Паук медленно провёл языком по пересохшим губам. В его взгляде вспыхнул опасный огонёк — не страх, а азарт, смесь любопытства и жажды действия. — А может, это и есть те типы, которых мы ищем? — сверкнув глазами, азартно произнёс он. — Ну, те, кто Пузыря подстрелили… Надо посмотреть. Его голос звучал тихо, но твёрдо — как лезвие, которое медленно вынимают из ножен. Он подался вперёд, прижался к лобовому стеклу, пытаясь разглядеть хоть что‑то сквозь густую завесу деревьев. В сумраке кто‑то продолжал стрелять. Хлопки сливались в непрерывную дробь, иногда прерываясь на короткие паузы, а затем возобновляясь с новой силой. Где‑то вдали хрустели ветки, слышались приглушённые крики — неразборчивые, искажённые расстоянием и эхом. Шнырь сглотнул, его горло дёрнулось. Он медленно потянулся к зажиганию, будто хотел развернуть машину, но замер, поймав взгляд Паука. Тот не говорил ни слова, но его глаза ясно давали понять: «Не смей». Карп шумно выдохнул, провёл рукой по лицу. — Ты чё, всерьёз? Нас же там на куски порвут! — Не порвут, если будем умными, — отрезал Паук. — Шнырь, подъезжай ближе, но тихо. Остановимся за тем поворотом, дальше пешком. Машина медленно тронулась с места, колёса осторожно шуршали по гравию. Каждый звук казался оглушительно громким в этой напряжённой тишине, нарушаемой только выстрелами и отдалёнными криками. Лес вокруг молчал. Деревья стояли как молчаливые стражи, их тени удлинялись с каждой минутой, превращаясь в зловещие силуэты. Даже ветер стих, будто боялся вмешаться в эту кровавую симфонию. Оставив машину за крайним дачным домом, они осторожно пошли по грунтовой дачной дороге. Вечерний сумрак уже плотно окутал участки — тени от заборов и построек сливались в сплошное тёмное полотно, а небо на западе едва тлело последними отблесками заката. Паук то и дело наклонялся, всматриваясь в землю: в сумраке даже следы мертвецов уже плохо различались — лишь смутные вмятины в пыли, обрывки ткани, прилипшей к влажным участкам грунта. Стрельба стихла, наступила зловещая тишина. Только изредка где‑то в глубине посёлка хрустела ветка или шелестел лист, сорванный вечерним ветерком. Петляя по дачным улицам, прижимаясь к заборам, они то и дело замирали, прислушиваясь. Каждый шаг отдавался гулко в ушах, каждый скрип подошвы казался оглушительным. Наконец они увидели то, что искали. Отдельно, окружённый кирпичным забором, стоял двухэтажный дом. Ворота были распахнуты настежь, словно кто‑то в панике бежал внутрь или наружу. Внутри, за аркой ворот, виднелись очертания многочисленных лежащих тел — тёмные, бесформенные силуэты на фоне выцветшего бетона. В окнах дома мелькал свет — то тусклый, то яркий, будто кто‑то перемещался с фонарём или свечой. Но никаких звуков не доносилось —