Мертвая тишина - Анна Денисова

когда клоуны падали, и она смеялась вместе с ним, как в театре он шепотом пересказывал ей сюжет, если она не понимала, и его дыхание щекотало ей ухо, как на аттракционах он держал её за руку, пока она визжала от страха и восторга, как в парке они кормили уток, а потом ели мороженое в кафе, и он всегда выбирал тот же вкус, что и она.

Было так здорово идти с ним рядом — высоким, сильным, надёжным. Держать его за руку. Видеть его улыбку.

Но была одна тема, от которой улыбка тут же исчезала. Мама.

Стоило Карине задать вопрос о ней, лицо отца менялось мгновенно. Улыбка гасла, в глазах появлялась неясная тревога, словно он видел что‑то далёкое и болезненное. Потом он тяжело вздыхал и спрашивал:

— Разве нам плохо вдвоём? Или я тебе надоел?

Его голос звучал так искренне, что Карине становилось стыдно за свой вопрос. Она торопливо отвечала: «Нет, конечно нет!» — а он тут же переводил разговор на что‑то другое: на её успехи в школе, на планы на выходные, на забавный случай с работы. И всё забывалось — до следующего раза.

Когда умерла бабушка, отец приехал сразу. И больше не уезжал.

Карина спрашивала его про работу, но он только отмахивался:

— Теперь я работаю на другой должности. Она не требует постоянных разъездов.

В его голосе не было радости, но и горечи тоже. Просто факт.

Сейчас, глядя, как он уходит в другую комнату, Карина почувствовала острую тоску. Ей так хотелось увидеть его прежним — тем отцом, который смеялся, шутил, превращал каждый день в праздник. Тем, кто не носил в глазах эту тяжёлую тень.

Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном — серый, неприветливый мир, в котором даже солнце казалось чужим. Но внутри неё жила надежда: однажды отец снова улыбнётся так, как раньше. И тогда, может быть, он наконец расскажет ей всё.

Аня проснулась внезапно — как от толчка в грудь. Резко села, едва не ударившись головой о низкую полку над кушеткой. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из рёбер, а дыхание вырывалось короткими, рваными всхлипами.

Она быстро огляделась, напрягая зрение в полумраке медпункта. Глаза ещё слипались от сна, но она заставляла себя всматриваться в каждый угол, в каждую тень. Тишина. Ни шагов, ни разговоров — только за стеной, в душевой, еле слышно шумела вода, убаюкивающе и странно мирно.

Аня выдохнула, провела руками по лицу, стирая остатки сна. Ладони были влажными, пальцы дрожали. Она сжала их в кулаки, потом снова разжала, пытаясь унять нервную дрожь.

Сон. Ей приснились родители. Мама, папа… Всё было так ярко, так реально, что на мгновение она поверила — это не сон.

Она бежала сквозь толпу улыбающихся людей, кричала: «Мама! Подожди!» Голос срывался, горло сжималось от напряжения, но она не останавливалась. Мама шла впереди, держа под руку отца. Они не слышали её — или не хотели слышать.

Аня бежала, расталкивая людей. Сначала они улыбались ей, кивали, будто знали её, будто были рады видеть. Но потом… Всё вдруг изменилось.

Лица искажались в гримасах, растягивались в оскале. Глаза темнели, превращаясь в пустые чёрные дыры. Скрюченные пальцы потянулись к ней, цеплялись за одежду, пытались ухватить за волосы. Она начала пятиться назад, спотыкаясь о чьи‑то ноги, но вокруг не было выхода — только стена из этих искажённых лиц, из рук, тянущихся к ней.

И тут мама с папой обернулись.

Она увидела их лица. Лица мертвяков — бледные, с запавшими глазами, с трещинами на коже, будто высохшая глина. Губы растянулись в оскале, обнажая почерневшие зубы. Они шагнули к ней, медленно, неотвратимо.

Крик рвался наружу, но застрял в горле, превратившись в беззвучный вопль. И тут она, видимо, проснулась.

Аня снова провела руками по лицу, на этот раз смахивая слёзы, которые сами собой навернулись на глаза. Она глубоко вдохнула, задержала дыхание, медленно выдохнула. Повторила это несколько раз, пока сердцебиение не начало успокаиваться.

В комнате было прохладно — ночной воздух пробирался сквозь щели в оконных рамах. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри, из самых глубин души.

Она оглянулась на окно. За стеклом — предрассветная серость, размытые очертания деревьев, заброшенных построек. Мир снаружи казался таким же мрачным, как её сон.

Аня спустила ноги с кушетки, нащупала тапочки. Встала, пошла на кухню, Там никого. Подошла к раковине. Включила кран, плеснула холодной водой в лицо. Капли стекали по щекам, капали на футболку, оставляя тёмные пятна.

Она подняла глаза к зеркалу над раковиной. В отражении — бледное лицо, распухшие от слёз глаза, растрёпанные волосы. Она провела рукой по пряди, пытаясь пригладить, но это было бесполезно.

«Это просто сон», — прошептала она себе. Но слова звучали неубедительно. Потому что сон был слишком похож на правду. Слишком похож на то, что происходило вокруг них каждый день. Вернулась в медпункт.

За стеной всё ещё шумела вода. Этот звук вдруг показался ей спасительным — напоминанием, что она здесь, в реальном мире, а не в кошмаре.

Аня сделала ещё один глубокий вдох, выпрямилась. Нужно было собраться. Нужно было жить дальше. Даже если сны будут преследовать её каждую ночь.

Сергей стоял у окна на чердаке, угрюмо вглядываясь в предрассветные сумерки. Серый туман стелился по земле, окутывая неподвижно лежащие фигуры бродячих, превращая двор в сюрреалистическую картину — будто кто‑то разбросал по траве тёмные тряпичные куклы. Ворота так и остались распахнутыми настежь, словно рана в теле дома, через которую внутрь проникло зло.

Он устало прислонился лбом к холодному стеклу. Оно отдавало свежестью, и этот контакт немного прояснял мысли. Затылок ныл от напряжения, глаза слезились от долгого всматривания в полумрак.

«Закончится это когда‑нибудь или нет?» — задавал он себе один и тот же вопрос, как мантру, как молитву без ответа.

В принципе, он привык к жизненным трудностям с самого рождения. Сергей вырос в детдоме — сером, длинном здании с вечно скрипучими полами и запахом кипячёного молока. Родителей своих он не знал и никогда не видел: от него отказались ещё в роддоме, оставив лишь бирку с именем и датой рождения. Даже эту бирку он не помнил — её, наверное, выбросили вместе с другими ненужными вещами.

Он знал: в этой жизни ему не на кого надеяться. Нужно всего добиваться самому. И он учился этому с детства — сначала делить кусок хлеба,